Карповым… Вы ведь, наверно, слышали: Карпов сегодня припрятанное золотишко сдал и рассказал Тамаре Басковой о золотоносном ключе. Она ему сказала, что в случае, если это подтвердится разведкой — он получит крупную награду. Вехин ухватился за это, пристал к Карпову, — ставь магарыч и баста… Вехина знаете — от него не так-то легко отделаться.

Печку в их палатке растапливал Федотов. Он признался, что на дрова плеснул керосина… За пять минут от палатки и следов не осталось: вспыхнула, как порох. Все дочиста сгорело, остался один карповский дубовый сундучок…

— Пойду-ка умоюсь, а то самому на себя смотреть страшно…

Выскочив из дома, Володя увидел четырех бегущих людей. Первый из них — Карпов — несся, сломя голову, а остальные трое бежали следом и что-то кричали. В преследователях Володя узнал Набоку, Вехина и Нурдинова.

Как выяснилось, полдня они провели мирно, Карпов угощал всех.

Вдруг в дом, где они пировали, вбежал Степан Беда и крикнул, что их палатка сгорела. Вехин его слова пропустил мимо ушей, а Набока, сделав барский жест заявил: «Нищему пожар не страшен. Садись, Степа, к нашему столу. Горилку пей, сало ешь…»

Карпов побелел, как ошпаренный выскочил из-за стола и выбежал на улицу.

— С ума спятил? — удивился Степан.

Нурдинов, Набока и Вехин побежали за Карповым.

Теперь они пронеслись мимо Снегирева, и тот невольно побежал за ними. Подбегая, они увидели, что Карпов роется в пепле.

— Что вы ищите? — спросил Снегирев Карпова, который разгребал пепелище руками. — Если сундучок, то он у меня дома.

Карпов вскочил и побежал к палатке Снегирева. Там он кинулся к обожженному сундучку, который стоял на нарах, и как ребенка прижал к груди. Вид Карпова испугал Володю. Перед ним сидел на нарах безумный человек, с красными глазами, у которого дрожали руки, плечи, тряслась голова.

— Что у вас там? Ценность какая, что ли, — спросил Снегирев.

Карпов на минуту смешался:

— Жена у меня померла… Колечко ее вот здесь, — и он погладил крышку сундучка. — Единственное, что осталось от нее. Хочешь покажу?

Карпов стал искать в кармане ключ, но не мог найти.

— Где я мог его обронить?

— Не надо, — остановил его Снегирев.

На какую-то долю секунды их взгляды скрестились. Карпов остался в палатке, а Снегирев пошел опять к Глыбову…

Выслушав Володю, Глыбов долго молчал.

— Говоришь, похож на сумасшедшего?

— Да. И ребята, которые были с ним, тоже подумали, что он рехнулся. Но я другое заметил в нем: сильный испуг, какой-то страх. Чего-то он боится…

Глыбов облизал сухие губы и попросил принести воды: Час тому назад он мерз в жарко натопленной комнате, а сейчас навалился жар, голова раскалывалась, рубашка прилипала к телу. Володя нетерпеливо начал повторять рассказанное.

— Ты, Володя, по-видимому, не даешь себе полного отчета в том, о чем только что говорил, — прервал его Глыбов. — По-моему, нет более страшного преступления, чем без вины заподозрить человека, беспричинно запятнать. Эти пятна смыть трудно… Мой совет — не торопись с выводами…

На другой день Володя встретил Карпова. На мизинце правой руки у того поблескивало золотое колечко.

…С некоторых пор среди работников экспедиции радист Степан Беда, помощник Миленина, стал самым популярным человеком. Надо сказать правду, работал он последние три недели больше всех. С приездом партии от перевала Дедушкина лысина к нему понесли массу телеграмм. Телеграммы посылали во все концы: в Москву, Ленинград, Харьков, в деревню Марьино Ивановской области. Навстречу им из поселка Молодежный шла вереница вестей от родных, товарищей и любимых.

Какая была радость получить бумажку с несколькими словами, нацарапанными простым карандашом! Получив ее, человек отходил в уголок и перечитывал несколько раз, не обращая внимания на описки небрежного Степана. Кое-кто, прочтя, посуровеет. Товарищи тут как тут:

— Что случилось?

Так было с Глыбовым. Он помедлил и ответил:

— В июле матушку похоронили…

Были и другие вести. Адресат заулыбался, покраснел и во всеуслышание объявил:

— Ребята, у меня сын родился!

К нему сразу полезли.

— А назвали как?

Нурдинов оглядел всех счастливыми глазами:

— Вовкой! — и вытер вспотевший лоб.

Во многих телеграммах в конце стояли имена: «Надя, Маша, Галя»… По подписям было легко судить о содержании.

Дороги, ох, как дороги были эти коротенькие телеграммы для тех, кто с июня и по октябрь работал и жил в горах.

Самым частым посетителем рации был Володя Снегирев. Отец у него погиб в первый год войны. Мать, эвакуировавшись в Куйбышев, умерла в сорок втором году. На руках семнадцатилетнего Володи остались две маленькие сестры. Он был для них наставником во время коротких наездов, единственным близким родным и кормильцем. Жили они со старухой, дальней родственницей, которая тоже была на его иждивении. Володя, как заправский семьянин, покупал сестренкам платья, пальто, ботинки. Бухгалтерия экспедиции ежемесячно переводила им из его зарплаты тысячу рублей. Старшая сестра уже училась в десятом классе, а младшая в седьмом.

Богжанов получил несколько телеграмм от сестры и от родителей. В телеграммах сообщали, что живут хорошо, но были очень обеспокоены его молчанием.

Миленин чуть ли ни каждый день получал телеграммы от жены. Приехала она в поселок Молодежный в августе. По слухам, она была писаная красавица. Миленин рвался к ней всей душой. Но и тут он оставался внешне невозмутимым: прочтет телеграмму — и никому ни слова, лишь улыбнется красивыми губами и слегка поведет рыжеватой бровью.

В один из дней пришла служебная телеграмма, которая, казалось, должна была огорчить его. Но на породистом лице Миленина не отразилось ни печали, ни огорчения. В телеграмме было сказано, что Миленин, как только встанут реки, должен выехать на оленях в район перевала Дедушкина лысина и произвести определение двух астрономических пунктов.

— Возьми меня в помощники, — обратился Богжанов к Миленину, узнав о телеграмме.

— Шутишь? — усмехнулся Миленин.

— Почему? Вполне серьезно.

— Начальство не согласится. К тому же побаиваюсь: не будет ли тесно двум медведям в одной берлоге…

— Удивляюсь я тебе, — задумчиво сказал Богжанов, — столько ты исколесил за лето, а на эту поездку смотришь, как на загородную прогулку…

Миленин пригладил волнистые волосы, разнеженно привалился к спинке дивана.

— Дороги мне всегда сулят что-то новое. Одновременно — это интересная работа. Хорошо жить в доме? Хорошо! И я говорю хорошо, приятно. Но все же мне чего-то не достает. Как будто ты всего достиг, ко всему пришел и дальше идти некуда… Понимаешь, исчезает цель, стремиться не к чему…

Их разговору помешал приход Степана Беды.

— Куда она запропастилась? Вот оказия, — говорил он сам с собой, остановившись у порога и простуженно шмыгая носом.

Степан долго искал что-то по карманам, путаясь в длинных