потребовать контроля, изоляции, расформирования и продолжительной дискриминации немецкой нации, кроме вторжения немецкой армии в советский союз есть не так много исторических примеров, убедительно доказывающих истинность утверждения, что общественное бытие определяет сознание, как мы видим, немецкая буржуазия, воспользовавшись политической ситуацией и применив некоторые социальные меры, сумела усыпить классовое сознание рабочих, рабочие были приучены к тому, что их интересы представляют демократические институты парламентов и парламентских партий, а также профсоюзы, уничтожение этих институтов дезорганизовало рабочих и сделало их беспомощными, рабочие, слишком слабые, чтобы вести собственную международную политику, подчинились национальной политике своей буржуазии. ликвидация безработицы, наличие некоторых псевдосоциалистических институтов, и, возможно, вовлечение молодежи во «всенародные» союзы, а также политический и экономический террор создали поле социального бытия, которое должно быть расшатано разрушительной войной прежде, чем классическая структура общества восстановится, тем не менее, сравнение поведения рабочих в 1914 и 1939 годах показывает, что воздействие глубинного социального бытия даже усиливается, закрытие свободного рынка труда и смещение центра тяжести классовой борьбы из экономической сферы в политическую, повергло рабочий класс в замешательство, потому что его организационные формы на это не были рассчитаны, в то же время это окончательно вывело рабочих на политическую арену, что поначалу, правда, имеет лишь негативные последствия, страхи наших мелкобуржуазных кориоланов, мол, этот народ снова и снова будет «попадать» в империалистические авантюры, создавая постоянную угрозу существующему миру, конечно, обоснованы, если их план состоит в сохранении экономико-политической основы империализма, они отнюдь не против этого плана и на самом деле только опасаются, что немецкие массы, даже включив в сознание «новые» компоненты (пацифизм, демократия), не смогут преодолеть неизбежные тенденции политико-экономической базы, подобной той, которая существовала в 1918–1933 годах, есть, однако, то, чего они не знают и не хотят знать, – даже такая база, поляризованная и регионально расчлененная, снова породит предполагаемые тенденции.

16.5.42

читая краткую историю научных идей сингера[258], обнаружил, что никогда не видел этой диаграммы, когда нас знакомили с теоремой Пифагора в школе, нам ее просто давали заучивать наизусть.

16.5.42

кстати, у Сингера я нахожу магдаленские рисунки бизона с воткнутыми в сердце стрелами, из пещеры мо в арьерже[259].

это хорошие примеры действенности в искусстве, если человек каменного века верил в то, что «изображение убийства этих животных помогает обрести власть над ними», то это было легко объяснимым суеверием, знание того, где у бизона расположено сердце, действительно наделяет охотника магической силой.

17.5.42

кортнер рассказывает, как негр чистил ему ботинки, пока он стригся, и говорил: i don't like camminism, 1 like the russian system [ «я не люблю камминизм, мне нравится русская система»].

20.5.42

придумал театральную основу страха и отчаяния третьего рейха для рейнхардта, который хочет делать спектакль в н-й, своего рода частную жизнь расы господ[260], можно поставить на сцену классический блицкриг-грузовик с солдатами третьего рейха в стальных шлемах, приносящий в европу новый порядок, который затем будет показан в действии в основных сценах, разыгрывающихся в германии, из этого грузовика можно было бы сделать своего рода балладу, под варварский марш хорст вессель[261], зверский и сентиментальный одновременно, идея понравилась рейнхардту, и он во второй раз сказал мне, что считает войцека сильнейшей драмой в немецкой литературе, а эти эпизоды его напоминают.

27.5.42

днем я час сижу с Фейхтвангером в его прекрасном саду. Фейхтвангер рассказывает, что теперь в армии делают гормональные инъекции, которые полностью устраняют гомосексуальность (правда, их приходится повторять каждые несколько месяцев), так что армия теперь и гомосексуалам больше не приносит удовольствия.

28.5.42

вместе с лангом на пляже, думали о фильме о заложниках (по случаю казни гейдриха в праге[262]). рядом с нами, прижавшись друг к другу, под огромным пляжным полотенцем, лежали двое молодых людей: мужчина какое-то время на женщине, рядом с ними играл ребенок, недалеко стоит хорх – огромная железная штуковина с большими изогнутыми крыльями, в нем сидит солдат в рубашке без рукавов, а в стороне, у каких-то небольших построек, стоит часовой в полной экипировке, с ружьем, огромные бензобаки тихо гудят, катясь по асфальтированной дороге вдоль пляжа, а за заливом слышны пушечные выстрелы.

29.5.42

вечером, когда у нас были клайн с женой и зятем, пришли 2 сотрудника ФБР и посмотрели мою регистрационную книжку, видимо, проверки из-за комендантского часа.

30.5.42

эйслер приводит одетса[263], белую надежду американского театра. он сидит сытый и расслабленный, глаза сияют, говорит: «20 лет я наблюдал, как в этой стране рушилось все, хоть сколько-нибудь значимое: мораль, характер, искусство, личность, сегодня все выровнено, ни один человек больше не знает, кто он, где он, что он думает, он не знает ни своего адреса, ни своей жены, ни своей одежды, между актрисой, дочерью управляющего банком и проституткой практически нет разницы, как на сцене показать торговца? на его месте мог бы быть любой другой. и это и есть его единственная характерная черта, в Голливуде каждая звезда тебя уверяет: «послушай, я такой же, как все, меня не испортила моя зарплата, я думаю то же, что и ты, я ни капельки не выдающийся, just nice, просто приятный», я ему говорю: «капелька фашизма, и у вас снова будет все необходимое для театра», в первую очередь различия, и великие личности. штрейхер[264]. геринг. Геббельс, тиссен. грандиозные сюжеты, пожар рейхстага, убийство рема, пивной путч, «ты уволен» с т.з. поэзии звучит хуже, чем «застрелись».

попутно он безнадежно описывает, чего «люди» хотят в америке; как он написал пьесу с несколькими местами действия, постановка стоила 44000$ и провалилась, поэтому теперь он пишет пьесы только с одним сетом, говоря коротко, начали исчезать различия между ним и любым другим сценаристом (чего он, правда, не осознает), я рассказываю ему, какое огромное впечатление произвели на меня некоторые сцены из его пьесы в ожидании лефти, показанные во время митинга в мэдисон-сквер-гарден. эта стройная, элегантная, знакомая структура чудесно приспособлена для массового театра (кортнер отметил, каким знакомым показался ему нью-йорк по сравнению с Голливудом), в этой короткой пьесе использована единственная форма, имеющая здесь какую-то традицию, – водевиль, одетс с воодушевлением описывал этот водевиль и с некоторым удивлением слушал, как я проводил параллели, сегодня он глубоко погружен в психологическую пьесу (чеховского типа).

«я не могу писать, если не знаю,