школа — это не просто работа, а образ жизни, и он подходит далеко не каждому.

Но сам факт, что у меня есть хоть какой-то “запасной выход”, неожиданно чуть унимает дрожь под рёбрами. Как будто где-то в стороне приоткрылась маленькая дверь с надписью ”если всё совсем пойдёт к чёрту, здесь тебя не прогонят”.

После чая с тортом Пётр, поглаживая свой плоский живот и довольно щурясь, произносит:

— Вечер такой тёплый, грех сидеть дома.

— Отличное предложение, Пётр Вячеславович, — мама буквально расплывается в улыбке, а потом поворачивается ко мне: — Пойдёшь с нами?

Она смотрит с ожиданием, и на секунду мне становится неловко отказываться, но сил изображать лёгкость у меня больше нет.

— Спасибо, но я, наверное, останусь дома. Приберу тут, — улыбаюсь так мягко, как могу. — И лягу пораньше. В поезде почти не спала.

Часть правды. Вторая часть — что я просто не выдержу сейчас ещё пару часов вежливости и разговоров, когда под кожей всё зудит от тревоги.

— Я помогу, — тут же откликается Илья, поднимаясь и начиная собирать пустые тарелки со стола.

Внутри на долю секунды загорается неловкая благодарность и тут же гаснет — не хочу ни с кем оставаться наедине, даже с таким вежливым и, кажется, приятным парнем.

— Не надо, правда, — качаю головой и осторожно перехватываю у него тарелку. — Я справлюсь.

Он слава богу не спорит, просто пожимает плечами и опускается обратно на стул. Я чувствую на себе его короткий, внимательный взгляд — не навязчивый, скорее оценивающий.

И, честно говоря, почти уверена: я ему понравилась как девушка. Это читается по мелочам — как чуть дольше задерживает взгляд, как вслушивается, когда я говорю, как автоматически отодвинул стул, пропуская меня.

Приятно — по-человечески. Но внутри не места для кого-то ещё. Я слишком сильно уже приклеена мыслями и чувствами к другому мужчине.

Когда все, кроме меня, собираются в прихожей, я просто наблюдаю за ними из дверного проёма, опершись плечом о косяк. Они втроём суетятся у зеркала: мама поправляет волосы, Пётр застёгивает пуговицу на пиджаке, Илья натягивает кроссовки. И я вдруг ясно понимаю: как только останусь наедине с собой, мысли нападут с удвоенной силой. Сейчас за столом они хотя бы держались на расстоянии, разбиваясь о чужие голоса. В тишине квартиры будут только они и я.

— Приятно было познакомиться, Ника, — произносит Илья, оборачиваясь ко мне. Взгляд прямой, чуть смущённый.

— И мне, Илья, — вежливо улыбаюсь, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ещё увидимся, наверное, — говорит он, как будто проверяя мою реакцию.

— Скорее всего, — киваю. Внутри ни да, ни нет — просто констатация: мир маленький, особенно если в нём есть общие взрослые.

— Через пару часов вернусь, — говорит мама, уже на пороге, поправляя ремешок сумочки на плече.

— Не торопись. Я никуда не денусь, — отвечаю и правда так думаю: мне сегодня бежать не к кому и не от кого, кроме самой себя.

Она улыбается — легко, по-девичьи, — и то, как светятся у неё глаза, неожиданно согревает. Ради этого света я готова выдержать свои внутренние штормы хотя бы ещё один вечер, сделать вид, что всё нормально, даже если внутри всё ломит, как после удара.

Дверь закрывается, и в квартире становится тихо. Слишком тихо. Эта тишина поначалу давит на уши, как будто кто-то убрал весь фон мира, а потом медленно раскладывается на привычные летние звуки: уличные голоса из-за открытого окна, далёкий лай, гул мотора, тонкий щелчок часов в гостиной. Всё это будто подчеркивает, насколько я здесь одна — и как давно не позволяла себе быть наедине с собой.

Сбрасываю босоножки, чувствую прохладу пола под ступнями, подвязываю волосы и начинаю убирать. Тарелки — в раковину, салфетки — в ведро, стол — влажной губкой от края к центру. Движения механические, почти медитативные, как дыхание: выдох — убрать, вдох — поставить на место. Кухня постепенно превращается обратно в нашу кухню — без следов чужого праздника, только запах укропа и лимона держится в воздухе, как напоминание о том, что у этого дня была и хорошая часть.

Телефон лежит у микроволновки, как маленькая чёрная дыра. Я обхожу его кругами, как кот, не решающийся лечь на новый плед. Хочется взять — и одновременно отбросить подальше.

Нет. Не сегодня.

Не хочу видеть сообщений от тех, кто давно исчез из моей жизни и вдруг вспомнил, что я существую.

Сегодня я воспользуюсь принципом моей любимой книжной героини Скарлетт О'Хара (прим. автора. — героиня романа Маргарет Митчелл “Унесённые ветром”): “Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра”.

Я почти слышу этот голос у себя в голове и цепляюсь за эту фразу, как за спасательный круг. Сегодня — день мамы. Сегодня я имею право хотя бы попытаться отложить свою личную катастрофу до утра.

Хотя бы до утра…

Глава 44

После завтрака с мамой, когда мы уже допивали по чашке кофе на кухне, ей позвонил Пётр. Она, засветившаяся изнутри, извинилась и ушла в свою спальню, а я осталась в кухне одна.

Пустая кружка в руке, липкая от сладкой пастилы палец, мягкий утренний свет на столе — всё это вдруг показалось декорацией. Внутри щёлкнуло: хватит прятать голову в песок.

Я тянусь к телефону на подоконнике, снимаю его с зарядки, выдыхаю и, прежде чем успеваю передумать, выключаю режим “в полёте”.

Экран тут же вспыхивает — и в следующую секунду начинает вибрировать почти без остановки. Уведомления сыплются из всех мессенджеров разом: зелёные, синие, серые значки накладываются друг на друга, как рвущиеся вверх пузырьки. Чаты с одногруппниками, какие-то старые разговоры, где я давно молчу, всплывают наверх с новыми сообщениями.

Чувствую во рту привкус металла и только через секунду понимаю, что прокусила нижнюю губу до крови. Я машинально провожу по ней пальцем — он окрашивается алым.

Дерьмо.

Экран дергается, как в приступе. Я на секунду прикрываю глаза. Вдох — выдох. Надо не провалиться, а действовать. Дрожащими пальцами открываю список контактов и начинаю листать вниз, туда, где давно “мусорная корзина” моей жизни. Когда нахожу нужное имя, замираю. Пальцы сами делают то, чего я боялась: достаю его из бана.

Если Глеб думал, что будет прятаться за выключенным номером, пусть хотя бы услышит, что я о нём думаю. Я решаю не играть в кошки-мышки, не писать, не подбирать слова. Просто жму значок вызова.

Пауза — длиннее обычной, как будто сеть мысленно тоже вздыхает.

“Абонент больше не обслуживается”,