За столом — мужчина лет шестидесяти, крепкий, светлый, взгляд — ровный, как поверхность тщательно сваренного бульона. Его звали Оскар Эммерих. Оскар — как тот, с кем мы охотились. И всё же — другой оттенок. Его «Оскар» был из рода «держит», не «ломает».

— Садитесь, мадемуазель фон Эльбринг, — сказал он без церемоний. — Без прелюдий: я видел ваши цифры. Я слышал про ваш «Щит». Я знаю — про Лавровую. И — про Пеньковую — уже в курсе.

Я кивнула — не «это всё — я». Он махнул рукой:

— Не надо. Я не считай заслуг. Я зову вас сказать — остыньте. Сделайте вдох — выдох. Дело стало политическим.

Слово «политическим» в его рту звучало не как ругательство, как «диагноз». Он отодвинул ко мне папку. В папке — вырезки. «Пожертвования Домов лавров и башни на реставрацию картотеки». «Плата на лаборатории от Фонда Ключа». «Назначение новых кураторов в Совете». Полупечати — те самые — на официальных письмах. И ещё — записка на голубой бумаге, которой пользуются только «высшие»: «Отдел де Винтера — превысил полномочия». Подписано: «Канцелярия Совета по городским делам».

— Они знают, что мы знаем, — сказал декан. — Они уже закрывают двери. Нам — вам — нельзя двигаться так, как мы двигались. Одним шагом — не пройти. Будет отскок.

— Что вы от меня хотите? — я держала глаза на его руках — они были рабочими, с чернилами под ногтями, с рубцом на запястье от старого стекла. Люди с такими руками редко любят говорить «не вмешивайтесь». Он не любил. Но он был мудр.

— Три вещи, — сказал он. — Первое: на кафедре вы — одна из нас. Мы поддерживаем вашу работу — «переменную оператора», «сухой ноль» — в научном поле. Но отрываем это поле от уголовного: никакой «ля‑ля» про «Щит» в Сенате, никакой «героизации» на страницах. Частная коммуникация — да, публикации — аккуратно, без «ссылок на отдел». Второе: в городе — вы — светская фигура, нравится вам это или нет. Ваше имя — видно. Герб вашего дома —… — он посмотрел на меня, не пряча глаза, — у кого‑то — на печатях. Я не говорю «ваша семья». Я говорю «Их». Понимайте разницу. Но вы связаны с ними своей кровью в глазах зрителей. Значит — осторожно. Остерегайтесь «приглашений», «вежливых просьб», «помощи в наблюдениях». Не оставайтесь одна. Если что — к нам — а не к «домам». Третье: де Винтер — не академик, но он — наш партнёр. Говорите с ним «нить», как вы уже умеете. И — если он скажет «остановиться» — остановитесь. В противном случае мы потеряем ваш «голос» на Совете. Я не хочу этого. Я хочу, чтобы вы добрались до защиты и вышли из этого не по частям, а целой.

Он замолчал и после короткой паузы добавил:

— И — да. Ваша семья — может появиться в этой истории. Не по вашему желанию. Если случится — не бегите. Придите ко мне. Ине. К Кранцу. Мы — не «любовники», — его губы дрогнули в редкой для него улыбке, — мы — «бумага». Мы умеем держать.

В груди у меня шевельнулось всё то, чего я боялась: быть «нужной», быть «втянутой», быть «на весах». И в то же время — ощутимо стало легче: есть люди, которые говорят «мы — бумага». Бумага горит, да. Но на ней можно писать.

— Я буду осторожна, — сказала я, и это не было «обещанием отвести себя от дела». Это было «я буду дышать». — И — я не буду называть имён.

— До поры, — кивнул он. — Имя — сильное. Его говорят в самом конце.

Мы вышли в коридор. На лестнице я столкнулась с Кранцем — он держал под мышкой том в зелёной обложке. Он посмотрел на меня поверх очков и сухо произнёс:

— Не играйте в героя. В этом городе герои умирают раньше, чем пишут «методы». Нам нужны «методы».

— Я — не герой, — ответила я. — Я — оператор.

— Тем более, — буркнул он. — Операторы сменяемы как лезвия. Будьте не «лезвием», будьте «инструментом». Инструменты берегут.

У выхода на меня уже ждал Февер. Он не улыбался. Но он держал в руке бумажный конверт — тот самый, синего цвета, бледная полупечать с лавром и башней. Поверх — другой — с пером и ключом. Он протянул мне — не как улики, как «правду».

— Мы не будем говорить «кто», — сказал он. — Но мы будем знать «как». И — «когда». Тесс дала «график». Она — ваша. Теперь — наша. Мы вывезли её мать в клинику. Мы поставили пост. Мы — не бросим.

На «Тихом Корне» меня встретил запах воска и травы. Блик лёгким подрагиванием света в чаше сказал «вижу». Серебряный папоротник провёл по воздуху своим «ничто» — как мать проводит ладонью по лбу — «успокойся». Я положила синее письмо на стол — лицом вниз. Оно будет лежать до тех пор, пока нужно. Не для любопытства. Для памяти.

— Миледи? — Эмиль стоял у стойки, его руки в мыле от уборки. Он смотрел вопросом.

— Точка излома, — ответила я. — Тесс — с нами. Дома — против. Декан — просил — дышать. Мы будем.

— Мы будем, — повторил он.

Ночью я снова села в оранжерее — среди шепчущих листьев, где «не лгут». Я достала свою «нить» — медную — положила её на стол рядом с лунными семенами. Слова в таких местах говорят не для ушей.

— «Нить», — сказала я в воздух. — Если я рвану — останови. Если ты пойдёшь в «надо любой ценой» — скажу «нить».

Я знала: он ответит «вижу» — где бы ни был. Я знала и другое: в этом деле мы больше не одни. За спиной — не только «Тени», не только Ина и Кранц. За спиной — платан во дворе Академии, на ветвях которого висит не одна записка с просьбой к судьбе. За спиной — дух этого города, который не любит, когда на его улицах крадут «звук». И — да — впереди — Дом, в чей герб вплетён серебряный ключ. «Покровители» — слово гладкое, как лакированный стол, за которым сидят важные люди. «Виновные» — слово другое. Его говорят под конец.

Пока — мы считали