более важного, чем вот так валяться в блаженном «ничегонеделании»…

— Мы все понимаем, но сутры все-таки придется отдать, — мягко предупредил знакомый женский голос. — В этом суть вашего путешествия на Запад.

— Да забирайте хоть сейчас. — Я сладко потянулся, не раскрывая глаз. — Не жалко ни разу!

— Вспомни просьбу будды Татагаты, — напомнила бодисатва Гуаньинь. — Ты должен вручить священные свитки буддизма лично в руки Нефритовому императору! И только так завершишь свой путь.

— В чем проблема? Можете записать меня к нему на прием?

— Увы, пред императором Юй-ди встают только те, кого он сам захочет видеть.

— О, у него есть имя? Мне не говорили. Понятно, что мы ему не интересны.

— Нет-нет… — Богиня даже позволила себе легкий смешок. — Теперь вы интересны всей Поднебесной! И друзей у тебя здесь больше, чем врагов. Но ведь главное в том, кто из них ближе к трону… И прости меня!

— Вас-то за что?

Я приподнялся на локте и повернул голову. Но прекрасная Гуаньинь уже исчезла, если вообще присутствовала целиком, а не одним голосом. По крайней мере, Укун и Ша Сэн утверждали, что никого здесь не видели и не слышали. Что ж, будем считать, что у меня глюки? Запросто.

— Учитель, у ворот сада появились стражники, — вдруг объявил бдительный демон-рыба.

— Странно, мы вели себя тихо, — безмятежно зевнул царь обезьян. — Возможно, нас кто-то предал?

Да. И теперь я прекрасно понимал кто. Но было поздно: грозная дворцовая охрана, обнажив мечи, уже двигалась в нашу сторону. Осторожно, профессионально прикрывая друг друга, широким полукольцом, но конкретно к нам. Они еще не видели нас, но точно знали, где мы прячемся. Расклад намечался таков: нас прижмут к серебряной ограде меньше чем через пятнадцать минут.

— Брат-обезьяна!

— Брат-рыба!

— По-братски?

— Как брат брату.

— Ты навсегда мой брат, — закончил Ша Сэн, крепко обнял Сунь Укуна и поклонился мне. — Учитель, я благодарен тебе за это приключение! Ты создал меня заново, ты поверил в того, кого презирали и боялись, ты вернул мне право мыслить и верить в себя. Прости, но иначе никак…

Я не успел даже спросить, что он имел в виду, как синий кулак одним молниеносным ударом послал меня в глухой нокаут.

Темнота, тишина, отсутствие любых эмоций. Спустя вечность — свет.

Я лежал на холодном полу. Явно где-то в помещении. Вокруг было довольно светло, хотя воздух был несколько спертый, а еще где-то капала вода — прямо по нервам.

Что ж, если это и есть та самая знаменитая китайская пытка, то, пока я не сошел с ума, готов во всем признаться, все взять на себя, сдать пароли и явки…

— Где мы?

— Во дворцовой тюрьме, — ответил Мудрец, равный Небу. — Демон-рыба задержал стражников, дав мне возможность унести тебя. Но и на выходе нас ждали, хи-хи-хи…

— Что смешного?

— Ну как же? Ты запретил мне бить людей, но про небесных воинов не сказал ни слова. Как же я отвел душу, это был просто праздник…

— Надеюсь, никого не убил?

— Как можно, Учитель?! Я же не зверь какой-нибудь. Просто первая императорская сотня охранников еще долго не сможет исполнять свои прямые обязанности без костылей! — Укун вновь хрипло рассмеялся, но в его голосе не было радости или гордости. — И не сердись на Ша Сэна. Он понимал, что ты не отступишь, а твой автомат может произвести непоправимые разрушения. Наш брат спасал тебя от тебя же…

Я сначала сел, осмысливая услышанное, потом встал. Проверил себя на предмет ушибов: вроде только левая челюсть побаливает. Хотя все зубы на месте, и ни один не шатается. Мой «калаш» при мне, кожаный цилиндр с сутрами и золотой ложкой тоже. Ничего не отобрали.

— А твой волшебный посох у тебя?

— Конечно! Я спрятал его в ухо.

— Тогда почему мы еще здесь?

— Ли-сицинь, это же дворцовая тюрьма. Даже великой мощи Цзиньгубана недостаточно, чтоб разбить ее двери…

Ну, ясен перец у Сергея Довлатова! Не хотите по-хорошему, значит, будет как всегда. Надеюсь, предательница Гуаньинь хотя бы предупредила всех, что я еще и стихи читать умею? Очень и очень разные-е…

— Так, дай сюда свой золотой обруч. Не жмись, я верну.

Сунь Укун послушно склонил голову, позволяя мне забрать у него волшебный дар богини. Почему? А потому что я не имел ни малейшего желания даже полминуты причинять боль своему единственному оставшемуся другу. И все равно на всякий случай попросил отвернуться и заткнуть уши: мало ли?

— Итак, дамы и господа, Михаил Юрьевич Лермонтов, «Мцыри»! Я не хотел, вы сами напросились…

«Я мало жил, и жил в плену.

Таких две жизни за одну,

Но только полную тревог,

Я променял бы, если б мог.

Я знал одной лишь думы власть,

Одну — но пламенную страсть:

Она, как червь, во мне жила,

Изгрызла душу и сожгла.

Она мечты мои звала

От келий душных и молитв

В тот чудный мир тревог и битв,

Где в тучах прячутся скалы,

Где люди вольны, как орлы…»

Я выдохнул. Наверное, хватит? Но если нет, то придется выбрать что-нибудь еще более печальное на тему тюрьмы и жажды свободы. Хотя обычно Лермонтов срабатывал. Ждем пять минут…

Глава двадцать четвертая

«Родню не выбирают, друга же даруют небеса…»

(китайская поговорка)

На самом деле мир вокруг нас вовсе не так прост. Иногда твой брат может стать злейшим врагом, а случайный попутчик в купе — настоящим другом. Сложно понять, что важнее. Но это нужно понять!

…На те же пять минут повисла неуверенная тишина. Потом из-за не пробиваемой никаким тараном литой чугунной двери послышались едва различимые всхлипы. Секундой позже раздался скрежет отодвигаемых засовов, и шестеро зареванных тюремщиков сквозь слезы указали нам направление на выход:

— Бегите-е… Мир битв ждет вас… вы свободны, как орлы… хнык-хнык!

Ну а чего? Мы и побежали. Хотя не то чтобы так уж далеко. Царь обезьян только и успел вывести меня в тюремный двор, как полусотня стражников с алебардами удивленно обернулась в нашу сторону.

— Ли-сицинь, ты извинишь меня, если я немножечко тебя покину? — широко улыбнулся мне веселый царь обезьян, вновь водружая золотой круг себе на непокорный лоб. — Меня же просто разорвет на месте, если я не смогу хоть пять минут подраться! А тебе вон туда, там калитка и выход через площадь к задним покоям императорского дворца…

Я пожал ему руку и бросился