В комнате стало тихо, если не считать хриплого дыхания Каэля.

Арман медленно повернулся к лекарям.

— Это правда?

Старший лекарь вспыхнул.

— Милорд, бывшая герцогиня не имеет ни малейшего представления о драконьих печатях. Её слова продиктованы волнением и, возможно, желанием привлечь внимание.

Селеста сделала шаг вперёд.

— Арман, прошу тебя. Ей нельзя быть здесь. Она пережила потрясение, она не отвечает за свои слова.

Лилия услышала это краем сознания. Селеста снова работала тонко: не обвиняла, а как будто жалела. Делала из неё не соперницу, а неуравновешенную женщину, которая ворвалась к больному ребёнку после развода.

Каэль вдруг открыл глаза.

Серые. Огромные от страха. Затуманенные, но живые.

Он смотрел не на отца. Не на лекарей. На неё.

Лилия подошла ещё на шаг.

— Каэль, — сказала она мягче.

Имя далось легко, с неожиданной нежностью.

Мальчик попытался что-то сказать, но из горла вышел только сорванный звук. Его рука дёрнулась на простыне.

Арман перехватил это движение и сжал маленькие пальцы.

— Сын.

В этом одном слове впервые за вечер в нём прорвалось настоящее. Не власть. Не гордость. Страх.

Лилия увидела его — и не простила. Нет. Но поняла, где у дракона живая плоть под бронёй.

— Если вы хотите ему помочь, — сказала она, не отводя взгляда от ребёнка, — прекратите делать то, от чего ему хуже.

Старший лекарь резко произнёс:

— Милорд, это недопустимо. Присутствие леди Элианы может нарушить…

— Замолчите, — сказал Арман.

Лекарь осёкся.

Арман смотрел на сына. Потом на серебряную сеть. Потом на Элиану.

— Ты уверена?

Вопрос был невозможным. Она не могла быть уверена в мире, где магия светилась в воздухе, а драконы носили человеческие лица. Но она была уверена в одном: ребёнок реагировал на эту сеть плохо. И если взрослые продолжат спорить, время уйдёт.

— Я вижу, что ему хуже от вашей магии.

Арман поднял руку.

Сеть погасла не сразу. Серебряные нити задрожали, словно не хотели отпускать добычу, затем одна за другой растворились в воздухе.

Каэль втянул воздух.

Не легко. Не свободно. Но глубже.

Лилия услышала, как кто-то в комнате тихо выдохнул. Один из младших лекарей, кажется.

Старший побледнел ещё сильнее.

— Это временное облегчение, милорд. Печать…

— Выйдите, — сказал Арман.

— Но…

— Все, кроме неё.

Селеста резко подняла голову.

— Арман.

Он не посмотрел на неё.

— Выйдите.

В этом приказе было столько холода, что спорить не решились даже лекари. Они поспешно собрали свои знаки, поклонились и направились к двери. Селеста осталась на месте чуть дольше. Её взгляд скользнул по Элиане — уже без мягкости. На мгновение Лилия увидела то, что пряталось под фарфором: злость, быструю и острую.

— Я буду рядом, если понадоблюсь, — сказала Селеста Арману.

Он кивнул, всё ещё не глядя на неё.

Когда дверь закрылась, в детской остались трое: отец, бывшая жена и ребёнок, который дышал так, будто каждый вдох доставался ему из чужих рук.

Лилия подошла к кровати. На этот раз Арман не остановил её, но его взгляд следил за каждым движением.

— Не трогай его без моего разрешения.

Она посмотрела на него.

— Тогда разрешите.

Его лицо напряглось.

— Ты пользуешься моментом?

— Я пытаюсь понять, что с вашим сыном. Вы можете мешать мне из гордости, но ему от этого легче не станет.

Слова были резкими. Возможно, слишком. Но Каэль снова зашевелился, и Арман, сжав зубы, отступил на полшага.

— Смотри.

Лилия наклонилась к ребёнку, не касаясь его сразу. Сначала — глаза. Реакция на свет. Страх. Усталость. Потом — дыхание, частое, поверхностное, но уже не такое рваное. Кожа была горячей на вид, но руки ребёнка казались холодными. Тёмные линии поднимались от ключиц к шее и ниже, терялись под тканью. Они не были хаотичными. В них был рисунок.

Печать.

Или цепь.

Каэль смотрел на неё, моргая редко, будто боялся, что она исчезнет.

— Тётя Эли… — прошептал он едва слышно.

Что-то болезненно кольнуло в груди.

Не мама. Не леди. Тётя Эли.

Прежняя Элиана, видимо, всё-таки была для него кем-то. Не официально. Не достаточно для рода. Но достаточно для ребёнка, чтобы в приступе он узнал её и потянулся.

— Я здесь, — сказала она тихо. — Только не пытайся говорить.

Арман застыл.

Наверное, он не знал. Или не хотел знать, как сын называл женщину, которую сегодня выставили из дома.

Лилия осторожно взяла мальчика за руку. Маленькие пальцы тут же слабо сжались вокруг её перчатки. Прикосновение было холодным, почти ледяным, несмотря на жар комнаты.

И в этот момент тёмные линии на его коже дрогнули.

Не усилились. Не исчезли. Именно дрогнули, будто что-то внутри ребёнка узнало её прикосновение.

Арман увидел.

— Что это?

— Не знаю, — честно ответила Лилия.

Она не стала делать вид, что понимает магию. Не стала произносить уверенных глупостей. Но в голове складывались наблюдения: приступ, магическая защита ухудшает состояние, тёмный рисунок реагирует на внешнюю силу, ребёнок тянется к ней, прикосновение меняет движение линий.

Это не обычная болезнь. И не просто слабость.

Семейная тайна. Родовая магия. Проклятие.

Слово пришло не из медицинского опыта. Из чужой памяти. В этом мире такие вещи называли именно так.

— Когда это началось? — спросила она.

Арман молчал слишком долго.

— Давно.

— Как давно?

— С рождения.

Лилия подняла на него глаза.

Он смотрел на сына, и в его лице наконец не было ни герцога, ни дракона, ни судьи. Только отец, который привык прятать страх так глубоко, что сам почти поверил, будто его нет.

— Приступы одинаковые?

— Нет.

— Что менялось перед сегодняшним?

Арман резко посмотрел на неё.

— Ты задаёшь слишком много вопросов для женщины, которая десять минут назад была исключена из этого дома.

— А вы слишком много думаете о разводе для отца, чей ребёнок лежит перед вами в таком состоянии.

Он словно получил удар. Глаза вспыхнули серебром, но Лилия не отступила.

Каэль тихо застонал.

Оба сразу посмотрели на него.

Тёмные линии снова стали ярче. Но теперь Лилия заметила ещё одну деталь: на груди мальчика, у самого края ворота, проступил маленький знак. Он был не похож на остальные прожилки. Более чёткий. Как отпечаток чужого украшения или клейма.

— Расстегните ворот, — сказала она.

Арман напрягся.

— Зачем?

— Я должна увидеть рисунок.

— Нет.

Лилия медленно выпрямилась.

— Вы только что сами спросили меня, что это. Я не смогу ответить, если вы будете закрывать мне глаза из приличия.

— Он ребёнок.

— Именно поэтому перестаньте вести себя так, будто важнее всего сейчас правила.

Арман несколько секунд смотрел на неё так, будто решал, выгнать ли её силой. Потом наклонился и осторожно освободил край ворота на рубашке