— Знаем, — сказал Горелов. — Можно войти?

Вошли. Квартира была маленькой, чистой, немного тесной от мебели — советская стандартная обстановка: стенка, диван, телевизор. На стенке стояли книги и хрустальные рюмки за стеклом.

Пименов рассказывал долго и подробно. Велосипед купил три года назад, почти новый, брал с рук у сослуживца, всегда ставил у подъезда, пристёгивал цепью к трубе. В понедельник утром цепь была перерезана, велосипеда не было. Цепь он сохранил — показал нам: ровный срез, хороший инструмент.

— Кто мог видеть велосипед? — спросил Горелов.

— Да все могли. Я его там три года ставил.

— Соседи конфликтные есть?

— Нет. Нормальные соседи.

— Ладно, — сказал Горелов, записывая в блокнот. — Разберёмся.

Я молчал, как и было велено. Смотрел на срез цепи — ровный, профессиональный. Смотрел на Пименова. Думал.

На лестнице, когда мы уходили, я тихо сказал Горелову:

— Цепь резали кусачками. Хорошими.

Горелов покосился на меня.

— И что?

— Это не случайный воришка. Случайный воришка так не режет. Этот знал, что берёт, и пришёл подготовленным.

— Может быть, — сказал Горелов без особого интереса.

— У Пименова в квартире стенка с хрусталём, — продолжил я. — Ковёр на стене видел? Дефицит. Значит, человек с достатком выше среднего. Вор это знал.

Горелов остановился на лестничной площадке, посмотрел на меня.

— Ты откуда всё это?

— Смотрел, — сказал я.

Он помолчал секунду. Потом хмыкнул — коротко, без улыбки — и пошёл вниз.

— Велосипед нам не вернуть, — сказал он на улице. — Давно ушёл. Но заявление есть, опрос сделали, галочка стоит.

— Галочка, — повторил я.

— Не нравится?

— Нет.

— Научишься, — сказал Горелов спокойно.

Я промолчал. Подумал: нет, не научусь. Но спорить не стал.

До обеда мы объехали ещё два адреса. На Кирова опросили бармена из пивного бара, который хулиганства «не видел», хотя драка была прямо у стойки — обычное советское «не видел, не слышал, не знаю». На заводском общежитии поговорили с комендантшей насчёт пропавших денег из тумбочки — та сразу назвала имя возможного вора: сосед по комнате, «пьёт и ворует, все знают», но официально ничего не докажешь.

Горелов работал методично, без спешки, без лишних слов. Записывал, кивал, уточнял. Иногда — редко — задавал вопрос, который неожиданно вскрывал что-то важное. Я начинал понимать, что он хороший опер. Не блестящий — но настоящий, из тех, кто делает работу каждый день и не ждёт, пока работа станет интересной.

Я таких уважал. Дома тоже были такие.

В начале второго Горелов остановил машину у пирожковой на проспекте Ленина.

— Обедаем.

Пирожковая была маленькой, с тремя столиками и очередью в четыре человека. Пирожки стоили пять копеек. Горелов взял четыре с мясом, я взял три с картошкой и стакан томатного сока — красный, густой, с солонкой рядом, я про такой только читал. Сел, посолил, выпил. Оказалось хорошо.

— Как впечатления? — спросил Горелов.

— Нормально.

— Нормально, — повторил он. — Это ты сейчас про работу или про сок?

— Про обоих.

Он усмехнулся. Первый раз за день — по-настоящему, не для вида.

— Вопросы есть?

Вопросов было много. Но я выбрал один.

— Почему по делу Пименова никто не смотрел на связь с другими кражами?

Горелов жевал пирожок, смотрел на меня.

— Какими другими кражами?

— В журнале заявлений, — сказал я. — Я вчера смотрел, пока ждал. Три похожих заявления за месяц. Все из одного района — Заречный. Все чистые работы, без взлома. Все пострадавшие — люди с достатком.

Горелов дожевал. Взял второй пирожок. Думал.

— Ты вчера это заметил?

— Да.

— И сразу отложил в голову?

— Папку отложил, — поправил я. — К себе в стол.

Он посмотрел на меня странно. Не подозрительно — скорее, как человек, который пересматривает что-то, что уже решил.

— Давно в угро хотел?

— Всегда, — сказал я. Это была правда — с другой стороны правда, но всё равно.

— Понятно, — сказал он. — Покажешь папку, когда вернёмся.

— Покажу.

Мы доели молча. На улице было уже прохладнее, чем утром, — ветер поднялся, погнал по тротуару первые листья.

Горелов закурил. Я смотрел на листья.

— У тебя в детдоме как было? — спросил он вдруг.

Вопрос был неожиданным. Я чуть помолчал — не потому что не знал ответа, а потому что искал правильный. Память тела давала мне сухие факты: детдом в Энгельсе, директор Сергей Палыч, восемнадцать человек в группе, серая каша по утрам. Но что это значило — чувствовать я не мог, это было чужое.

— Нормально было, — сказал я. — Не жаловался.

— Понятно, — сказал Горелов. — Это значит «по-разному было».

Я посмотрел на него. Он курил, смотрел на улицу.

— У меня племянник в детдоме рос, — сказал Горелов. — Брат умер рано. — Пауза. — Нормальный вырос парень.

— Хорошо.

— Да. — Он бросил окурок. — Ладно. Поехали.

Вызов пришёл в половину четвёртого.

Дежурный по телефону сказал коротко: драка на танцплощадке в Парке культуры, двое пострадавших, один с ножевым. Горелов уже надевал пальто, когда я вышел из кабинета.

— Поехали.

Парк культуры имени Горького — такие были в каждом советском городе, я понимал это по памяти тела — находился в двадцати минутах езды. Горелов гнал быстро, не разговаривал. Я смотрел на улицы, мелькавшие за окном, и привычно прокручивал в голове: драка с ножом, двое пострадавших, танцплощадка. Возможные варианты: бытовой конфликт, пьяная ссора, что-то личное. Вероятнее всего — первое или второе.

Дорожка к танцплощадке была обсажена тополями, уже почти голыми. На скамейке у входа сидел мужчина — лет тридцати пяти, в рабочем пиджаке, с тряпкой, прижатой к плечу. Тряпка была красной. Рядом с ним стояла женщина в плаще и плакала в голос. Чуть дальше на земле сидел второй мужчина — помоложе, лет двадцать восемь, с разбитым носом и таким видом, будто он одновременно и герой, и уже жалеет об этом.

Тут же был участковый — я его не знал, память тела выдала только имя: Семёнов, крупный, с красным лицом. Стоял, смотрел с выражением человека, которого оторвали от чего-то важного.

— Что тут? — спросил Горелов.

— Вот этот, — Семёнов кивнул на молодого с разбитым носом, — пырнул вот этого, — кивок