столы в той же общаге, самогон из трёхлитровой банки, Сомов с гитарой снова, только уже в штатском, кто-то плакал от радости или от страха перед взрослой жизнью.

Детдомовский. Это тоже пришло — спокойно, без боли, просто факт. Рос в детдоме в Энгельсе, в восемнадцать ушёл в армию, потом в училище МВД, потому что надо было куда-то идти. Выпускников-детдомовцев обеспечивали жильём — вот эта комната в коммуналке на улице Строителей, д. 14, кв. 3. Восемь метров, общая кухня, общий туалет, соседи: Нина Васильевна — пенсионерка, тихая; Геннадий — слесарь, пьёт, но не буйный; молодая семья в дальней комнате, фамилию я — то есть он — то есть я — не запомнил.

Память приходила волнами. Я сидел на кушетке и принимал её, как принимают неожиданный груз — осторожно, чтобы не уронить.

Я знал этого человека. Знал его жизнь, его маршруты, его привычки. Знал, как зовут начальника горотдела — подполковник Нечаев, строгий, но справедливый, так говорили в училище. Знал, что на кухне слева от плиты висит полотенце Нины Васильевны — голубое, в белую полоску — и что трогать его нельзя. Знал, что в шкафу есть форма — новая, ни разу не надёванная, купленная на выпускные деньги.

Знал всё это — и одновременно был другим человеком.

Сорок два года. Москва. Петровка. Двенадцать лет в угро. Зоя. Маша. Белый «Хавал» на кредите, который я теперь никогда не выплачу. МКАД, пятница, усталость, темнота.

Я умер.

Или — попал. Или — что-то ещё, для чего у меня не было слова.

Встал. Снова подошёл к зеркалу. Смотрел на молодое незнакомое лицо и пытался принять простой факт: это теперь я. Не временно, не пока не разберусь — это я. Двадцать три года, лейтенант советской милиции, похмелье после выпускного, восемь метров жилплощади от государства.

Лицо в зеркале смотрело серьёзно.

— Ну, — сказал я ему вслух. — Бывало и хуже.

Голос был чужой. Молодой, без той хрипотцы, которая у меня появилась лет в тридцать пять. Я прокашлялся. Немного лучше.

Первым делом нашёл воду.

На столе стоял стакан с мутноватой жидкостью — понюхал, обычная вода. Выпил залпом. Полегчало на четыре процента, может, на пять. Огляделся в поисках ещё воды — не нашёл. Память подсказала: кухня общая, в конце коридора, там кран.

Я вышел в коридор.

Коридор был длинным, тёмным, с коричневыми обоями и одной лампочкой под потолком. Три двери — моя, ещё две. Из-за одной доносился негромкий звук радио. Дальше — кухня, я знал это, не видя.

На кухне была Нина Васильевна.

Маленькая, плотная, лет семидесяти, в халате с мелким рисунком и тапочках с помпонами. Стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Обернулась, когда я вошёл, — без удивления, как будто ждала.

— Проснулся, — сказала она. — Живой?

— Живой, — ответил я. — Воды можно?

— Вон кран.

Я подошёл к раковине, открыл кран, подождал, пока вода станет холоднее, и пил прямо из-под крана — долго, жадно. Нина Васильевна наблюдала молча, без осуждения. Потом сказала:

— Вчера в начале второго заявился. Я уже думала, пропал совсем.

— Гуляли, — объяснил я.

— Вижу, что гуляли. — Она вернулась к кастрюле. — Есть будешь?

Я подумал. Желудок был не уверен в ответе.

— Да. Наверное.

— Садись.

Я сел за кухонный стол. Стол был покрыт клеёнкой в мелкий цветочек. На подоконнике стояли три горшка с геранью и стопка книг — сверху был старый атлас, корешок потёртый. Нина Васильевна поставила передо мной тарелку с гречкой и стакан горячего чаю.

— Солить умеешь? — спросила она.

— Умею.

— Соль вон там. — Кивнула на солонку. — Хлеб в хлебнице.

Я поел. Не торопясь, молча. Нина Васильевна не задавала вопросов — сидела напротив, пила свой чай и читала газету. «Правда», сложенная вчетверо. На первой полосе я краем глаза увидел дату: 15 сентября 1979 года.

Пятнадцатое. Значит, вчера было четырнадцатое.

Сентябрь семьдесят девятого. Брежнев живёт ещё три с лишним года. Афган уже начался — вернее, начнётся через три месяца. Олимпиада в Москве — через год. До конца СССР — двенадцать лет.

Я ел гречку и думал.

— Спасибо, — сказал я, когда доел.

— На здоровье, — ответила она, не отрываясь от газеты.

Я помыл тарелку — сам, не спрашивая. Она мельком на это глянула, ничего не сказала. Я повесил тарелку на место — память подсказала, куда — и пошёл обратно в свою комнату.

Форма висела в шкафу, как я и знал.

Я вытащил её, расправил на кушетке. Серая милицейская форма, новая, необмятая. Лейтенантские погоны. Фуражка на верхней полке — тоже новая, с красным околышем. Я смотрел на всё это и думал о том, что сорок два года назад, то есть через сорок два года, то есть в моём времени, такую форму можно было купить в магазине реквизита на «Авито» за три тысячи рублей.

Сейчас она была настоящей.

Я оделся. Подошёл к зеркалу. Молодой лейтенант смотрел на меня из мутного стекла — серьёзный, немного бледный после вчерашнего, с прямой спиной. Я поправил фуражку.

Двенадцать лет опером. Я знал, как раскрывать дела. Знал, как разговаривать с людьми. Знал, где врут и где говорят правду. Знал, на что обращать внимание и на что не тратить время.

У меня было тело двадцати трёх лет, память человека, который вырос в этом городе и три года учился в милицейском училище, и голова человека, который пережил две тысячи двадцать два года и видел всякое.

Могло быть хуже.

Я взял со стола ключ от комнаты — один, на простом кольце, без брелоков — и вышел.

На улице было прохладно. Середина сентября, утро, небо затянуто облаками — не дождливыми, просто серыми, осенними. Я шёл по улице Строителей и осматривался.

Память работала хорошо. Лучше, чем я ожидал — как будто я здесь действительно прожил двадцать три года и просто давно не был в этом районе. Вот аптека, там всегда очередь с утра. Вот хлебный, он открывается в семь. Вот продуктовый — в этом городе его все называют «стекляшкой» за стеклянные витрины. Я шёл и узнавал всё это, как узнают знакомые места после долгого отсутствия: с лёгкой ностальгией, которой по-настоящему не чувствуешь.

Краснозаводск был некрасивым и основательным одновременно. Широкие советские улицы, серые пятиэтажки, редкие старые дома в центре — купеческая постройка ещё,