с облупившейся лепниной. Заводские трубы на горизонте, постоянный лёгкий запах промышленного дыма. Не неприятный — просто часть воздуха, как в некоторых портовых городах часть воздуха — соль.

Горотдел был в пятнадцати минутах пешком. Я знал дорогу.

Шёл и думал о том, что мне нужно. Нужно было устроиться на работу — это первое. Память тела говорила, что распределение уже есть: выпускников должны были направить по местам службы на следующей неделе. Но ждать неделю я не хотел. Каждый день без дела — это день, когда я не понимаю, что происходит, не имею доступа к информации и не встроен в систему.

Опер без места — никто.

Опер с удостоверением — уже кто-то.

Я потрогал нагрудный карман. Там было удостоверение — новенькое, ещё пахнущее типографией. Лейтенант милиции Воронов А. М. Фотография — я смотрел на неё в комнате, пока одевался, — молодое серьёзное лицо, взгляд прямой.

Сойдёт.

Перед входом в горотдел я остановился и закурил — рефлекторно, память тела сработала раньше головы. Папироса «Беломор» оказалась в кармане кителя. Я прикурил от спичек — это тоже пришло само — и сделал затяжку.

Отвратительно.

Я бросил курить в тридцать восемь лет и с тех пор не брал в рот. Но тело двадцати трёх лет курило — и курило охотно, с удовольствием. Это было странное ощущение: голова морщилась, а лёгкие привычно принимали дым.

Докурил до середины, затушил о стену, выбросил. Подумал, что надо бросать. Опять.

Зашёл внутрь.

Дежурный был немолодой, усатый, с видом человека, который слышал всё и ничему не удивляется. Посмотрел на меня — на форму, на погоны — и чуть поменял выражение лица: с безразличного на дежурно-внимательное.

— Лейтенант Воронов, — сказал я. — Только что из училища. Хотел бы поговорить с товарищем Нечаевым.

— По какому вопросу?

— По вопросу прохождения службы.

Дежурный посмотрел на меня ещё секунду, потом снял трубку телефона.

Я ждал и смотрел на доску с ориентировками на стене. Несколько листков с фотографиями, рукописные пометки. Обычная провинциальная криминальная картина: двое в розыске за грабёж, один за хулиганство. Ничего особенного.

Ничего особенного пока.

— Проходи, — сказал дежурный, положив трубку. — Второй этаж, третья дверь налево.

Я поднялся по скрипучей деревянной лестнице. Нашёл третью дверь налево, постучал.

— Войдите.

Нечаев оказался именно таким, каким я его помнил по чужой памяти: крупный, с широким лицом, залысиной и усами. Серые внимательные глаза. Сидел за столом, смотрел на меня без особого выражения — как смотрит человек, к которому каждый день заходят люди, и почти никто из них не приносит ничего интересного.

— Лейтенант Воронов, — сказал я, остановившись у двери. — Разрешите?

— Заходи.

Я вошёл, сел на стул напротив — он не предлагал, но и не останавливал. Нечаев взял со стола карандаш, повертел в пальцах.

— Из нынешнего выпуска?

— Так точно.

— Распределение на следующей неделе.

— Я знаю. — Я смотрел на него прямо, без лишней почтительности — именно столько, сколько нужно с незнакомым начальником. — Но я хотел бы приступить раньше. Если есть такая возможность.

Нечаев посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Почему раньше?

— Потому что работа есть, а я сижу, — сказал я.

Это была не легенда и не расчёт — просто правда, сказанная коротко. Нечаев несколько секунд смотрел на меня молча. Я не торопил.

— Куда хочешь?

— Угро.

— Там сейчас не хватает людей, — сказал он. Это прозвучало не как предупреждение, а как констатация. — Горелов работает за троих.

— Значит, я пригожусь.

Нечаев положил карандаш, встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу, думал. Я ждал.

— Детдомовский? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да.

— Родственников нет?

— Нет.

Он обернулся. Посмотрел ещё раз — иначе, чем до этого. Не с жалостью и не с сочувствием. Просто с другим знанием.

— Ладно, — сказал он. — Оформим. Сегодня познакомишься с Гореловым, он введёт в курс. Завтра с утра — на работу.

— Спасибо.

— Не благодари. — Он уже садился обратно за стол, доставая какие-то бумаги. — Там работа, не курорт.

— Я понимаю.

— Ступай.

Я встал, сделал шаг к двери. Нечаев сказал, не поднимая головы:

— Воронов.

— Да?

— Похмелье к завтрашнему утру чтобы прошло.

Я посмотрел на него. На его лице не было ничего — ни улыбки, ни осуждения. Просто факт.

— Пройдёт, — сказал я.

Вышел в коридор, прикрыл дверь. Постоял секунду. За окном в конце коридора был виден кусок улицы — серой, осенней, советской.

Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Мне двадцать три года и сорок два одновременно. У меня есть работа, восемь метров жилплощади и банка варенья, которой ещё нет, но которая появится — я это почему-то знал.

Пойдёт.

Горелов встретил меня в коридоре на первом этаже — Нечаев, видимо, успел позвонить. Посмотрел с ног до головы, как смотрит опытный человек на новичка: без враждебности, но и без авансов.

— Воронов? — уточнил он.

— Он самый.

— Горелов. — Пожал руку. Рукопожатие было крепким и коротким. — Пойдём, покажу хозяйство.

Хозяйство оказалось небольшим. Я всё это уже знал по чужой памяти, но смотрел заново — своими глазами, с другим опытом. Два кабинета для оперов, общий с тремя столами. Машинистка Маша — лет тридцать пять, печатает с видом человека, приговорённого к вечной каторге. Молодой Петрухин за столом — третий год, пытается не показывать, что разглядывает меня.

— Вот твой стол, — сказал Горелов, указав на третий стол у окна. — Пока Семёнов на больничном — твой. Потом посмотрим.

Стол был деревянный, с расшатанной ножкой. На нём лежало несколько чистых бланков, стояла пепельница и две ручки. Я убрал пепельницу в ящик. Горелов это заметил.

— Не куришь?

— Бросаю, — поправил я.

Он хмыкнул, достал папиросу и закурил прямо в кабинете. Я смотрел в окно.

За окном был Краснозаводск — серый, промышленный, советский. Трамвайные пути на улице, тополя с облетающей листвой, женщина с авоськой на тротуаре. Обычный сентябрьский день.

Я сидел за своим столом и думал, что через двенадцать лет всего этого не будет. Не этого города — город останется. Но всё это: форма, кабинет, портрет на стене, папиросный дым, советская методичность и советская же бестолковость — всё это уйдёт. Я знал, как это закончится, и не мог никому об