опеку над Эммой Винтерскай её брату. Здесь и сейчас, при свидетелях.

Виктор не ответил. Он стоял на коленях, прижимая сломанную руку к груди, а кровь из его носа продолжала капать на камни.

— Виктор Винтерскай, — Ларс повысил голос. — Подтвердите передачу опеки.

— … подтверждаю, — едва слышно прохрипел дядя.

— Записано, — имперец кивнул. — С этого момента опекуном Эммы является Ив Винтерскай. Решение зафиксировано в присутствии представителя Империи и обжалованию не подлежит.

Но я уже не слушал его.

Я смотрел на гостевую ложу, туда, где маленькая фигурка в белом платье вскочила на ноги. Браслет на её руке сиял пятью камнями, а на бледном лице расползалась улыбка, широкая, мокрая от слёз, такая яркая, что от неё щемило где-то за рёбрами, в том месте, которое никаким костным отваром укрепить нельзя.

Эмма стояла впереди, и ноги сами понесли меня к ней.

Десять шагов, потом пять, потом три, и вдруг её лицо изменилось.

Улыбка не погасла, а словно сорвалась, как листок на ветру, и на месте радости проступил ужас. Чистый, детский, от которого сжимается что-то в горле. Глаза Эммы расширились, рот раскрылся, и она завизжала — тонко, пронзительно, как бьётся стекло.

— ИВ!!!

Кто-то в толпе ахнул, Маркус рванулся вперёд, а мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять.

Тело среагировало раньше головы. Я ушёл вниз и вправо.

Воздух свистнул у виска, и что-то тяжёлое и горячее мазнуло по плечу, вспоров ткань, но не достав до кожи. Я развернулся и увидел Виктора в двух шагах, вытянувшегося в выпаде. В его здоровой руке тускло блестел кинжал, лезвие которого было окутано серым дымом. Кровь из сломанного носа заливала подбородок, дыхание вырывалось хриплыми рывками, а взгляд был совершенно безумным.

— Тварь, — прохрипел он. — Ты думаешь, победил?..

Я знал, что победил.

Пламя пришло само, поднялось из глубины, из того места, где горошина Броулстара впаялась в сердце. Жар прокатился по рукам, вскипел в ладонях, и когда я сжал правый кулак, вокруг костяшек расцвёл венчик глубокого фиолетового огня — тонкий, плотный и тихий, как пламя газовой горелки, выкрученной на минимум.

Виктор замахнулся снова, левой, единственной рабочей рукой. На его лице сменяли друг друга безумие и отчаяние.

Я шагнул ему навстречу и ударил, без замаха и крика, просто выбросил руку вперёд, целясь в солнечное сплетение.

Сопротивления не почувствовал.

Фиолетовый огонь на костяшках сработал как плазменный резак, и я не ощутил удара о тело — кулак просто провалился внутрь, сквозь дорогой шёлк халата, сквозь укреплённую кожу восьмого уровня, мышцы и рёбра, словно дядя был сделан из подтаявшего масла.

Внутри него что-то влажно хлюпнуло, зашипело и мгновенно испарилось.

Виктор захлебнулся воздухом, глаза полезли из орбит, а рука с кинжалом бессильно повисла, так и не завершив удар.

Я дёрнул руку назад.

Из дыры в его теле кровь не хлынула, так как рана была мгновенно прижжена. Но фиолетовое пламя, сорвавшееся с моей руки, осталось внутри. Оно вцепилось в его внутренности, как голодный зверь, и теперь рвалось наружу.

Виктор отшатнулся, хватаясь за дыру.

— Что… что это?.. — Виктор захрипел надломленно. — Это невозможно… Фиолетовое пламя? Откуда у тебя…

Он рухнул на колени, и огонь полз по его телу уже изнутри, просвечивая сквозь кожу зловещим лиловым свечением и превращая человека в живой фонарь. Виктор бил по себе ладонями, пытаясь потушить пожар в собственных кишках, катался по земле, но пламя Бездны не знало, что такое «потушить». У него было собственное топливо — душа Основателя, горящая где-то в другом измерении и оно могло гореть вечно.

Площадь замерла. Люди в первых рядах попятились, кто-то закрыл рот рукой, сдерживая тошноту. Ларс привстал в своём кресле, и на его обычно непроницаемом лице промелькнула оторопь.

Я стоял над Виктором и смотрел, как он горит изнутри.

— Это за Эмму, — негромко сказал я. — И за мои звёзды.

Виктор поднял голову. Фиолетовое свечение расползлось по всей груди, и рёбра проступали сквозь кожу тёмными полосами на лиловом, но глаза оставались живыми. И я увидел в них не боль и не страх, а веселье — булькающий, мокрый смех, который пробивался сквозь кровь и хрипы. Его взгляд нашёл мой, и под слоем боли и безумия проступило злорадство.

— Дурак… — выдавил он. — Ты… думаешь… это я…

— Что?

— Звёзды… — Виктор сплюнул кровью. — Ты думаешь… это я украл… твои звёзды…

Что-то холодное шевельнулось в животе.

— Я не крал твои жалкие звёзды, мальчишка. У меня кишка тонка… — он захрипел, и смех превратился в кашель. — Это всё… клан. Главная ветвь. Винтерскаи.

Я стоял неподвижно, даже моргнуть не мог. Слова входили в голову по одному, как гвозди.

— Мы жили… в клане… побочная ветвь… тихо, спокойно… — Виктор выдавливал слова с трудом, потому что фиолетовый огонь подбирался к горлу. — А потом у твоего папаши… родился ты. С тысячей звёзд.

Тысяча звёзд.

— Тысяча… звёзд… у новорождённого щенка из побочной ветви… — Виктор оскалился окровавленными зубами. — Знаешь, что чувствует правящая семья… когда в захолустье рождается монстр… который может… сожрать их всех?..

Я не знал и не хотел знать, но ноги приросли к земле, и я никак не мог отвести взгляд от этого горящего, умирающего лица.

Он закашлялся, и тёмная кровь потекла из уголка рта.

— Они пришли ночью. Твой отец, мой брат, великий практик четвёртой ступени, ползал на коленях и молил их пощадить семью. Смилостивившись, они просто забрали всё у тебя до последней искры, пока ты лежал в колыбели и пускал слюни. А нас… всю побочную ветвь… выбросили, как мусор. Из-за тебя.

Виктор запрокинул голову и уставился в небо. Фиолетовое пламя добралось до лица, заливая скулы лиловым свечением, но он, казалось, уже не чувствовал боли.

— Родословная, — прошептал он почти нежно. — Ты пробудил родословную. Я видел… огонь… Когда они узнают, а они узнают, мальчишка… они придут. И на этот раз просто звёздами тебе не отделаться.

Виктор Винтерскай дёрнулся, вытянулся и затих.

Фиолетовое пламя продолжало ползти по его телу. Я протянул руку и потянул его обратно, осторожно, как сматывают леску. Огонь послушно потёк по воздуху, втянулся в ладонь и исчез за кожей, оставив после себя только слабое тепло на костяшках и кончиках пальцев.

Тело дяди лежало на камнях мостовой с обугленным халатом, скрюченными пальцами и застывшей гримасой, которая могла быть как оскалом, так и улыбкой.

Тысяча звёзд, клан, главная ветвь — и всё это случилось из-за меня.

Мысли наваливались, тяжёлые, как камни, и каждая тянула глубже в непроглядную глубину озера. Родители, изгнание, всё,