Стас поймал меня, когда я наворачивала второй круг, любуясь вечерней Свирью, над которой догорал недавний закат. Небо было нежно-лиловым, отражаясь в воде, словно в зеркале, и всё вокруг казалось не совсем настоящим, какой-то иллюстрацией к русским сказкам — вот-вот из леса на берегу вылетит Баба-яга в своей ступе и помчится вдоль реки за теплоходом, насвистывая залихватскую мелодию. За ней рванёт Змей Горыныч и попытается укусить за длинную ветвистую метлу. А где-то у берега, роняя слёзы, будет сидеть Алёнушка и с грустью смотреть на всё это безобразие, тоскуя по Иванушке, ставшему козлёночком.

— О чём думаешь? — прервал мои сумбурные мысли Стас, и я, вздрогнув, улыбнулась. Пожалуй, если я всё это озвучу, он передумает со мной связываться — зачем ему такая психическая фантазёрка?

— Да так, — я пожала плечами. — В основном о русских сказках.

— О чём? — изумился Стас, и я фыркнула.

— Как о них не думать? Тут же вокруг — ты только посмотри — прям иллюстрация к нашим сказкам. Только персонажей не хватает, а всё остальное есть. И цвета… ну просто сказочные.

— А я наши сказки не люблю, — неожиданно признался Стас. Я удивлённо подняла брови. — Хотя, пожалуй, я в целом не люблю сказки.

— Почему?

— Потому что главным героям частенько всё достаётся без всяких усилий. Более того, за них всё делает кто-то другой. Вспомни сказку про Ивана-царевича и Серого волка, например. Иван пошёл за жар-птицей, встретил волка, и тот в итоге и птицу ему добыл, и коня златогривого, и царевну. Потом ещё и от смерти спас! А Ваня что делал? Ныл и сокрушался.

— Не только. Ещё он ошибался, — смеялась я. — Если бы не его оплошности, волку не пришлось бы спасать царевича. Сначала клетку взял вместе с жар-птицей, и его схватили, потом уздечку, и его опять схватили…

— А в завершение всего влюбился в украденную девушку и не захотел её отдавать! — подхватил Стас. — Нарушил все договорённости, пришлось волку ещё один план придумывать. Я, когда это всё в детстве читал, недоумевал: почему Ивану всё, а волку ничего? Чем этот дурачина заслужил?

— Тем, что не злобился, — пояснила я. — У нас так всегда. Кто добр — тот и блага получает. Хорошо, если этот добрый ещё и трудолюбив, как Настенька в «Морозко», а не как Емеля, только на печи любит лежать. Любая сказка — она как отражение народных чаяний, Стас. Люди видели несправедливость, замечали, что добрым и незлобивым, наоборот, ничего по жизни не достаётся, и хотели исправить это хотя бы в сказках. Оттого и «работает» в сказках зачастую не сам персонаж, а его волшебный помощник, как Серый волк у Ивана или щука у Емели.

— Нечестно.

— Сказки и не должны быть честными, иначе это будут не сказки.

— Твои сказки честные, — неожиданно сказал Стас. — Ещё и поэтому нравятся мне. Ты не награждаешь героев сверх меры и не отменяешь наказания, даже если герой раскаялся. И если кто-то чего-то хочет и сделает достаточно для того, чтобы получить желаемое — ты ему это дашь. Вроде тоже сказочно, но хотя бы честно. Усилия должны быть вознаграждены.

— Ты меня захвалишь к концу путешествия, — засмеялась я с лёгкой неловкостью и осеклась, когда Стас, наклонившись к моему уху, прошептал:

— Не захвалю, а вот зацелую наверняка.

И потянул за руку в сторону двери.

79

В этот раз всё оказалось по-другому.

В каюте царила полнейшая темнота благодаря плотным задёрнутым шторам — иллюминаторов, как у нас с Каришкой, на главной палубе не было, — и Стас не стал включать свет. Даже ночник и тот не включил, оставив нас во мраке, из-за которого каждое прикосновение воспринималось острее обычного, заставляя органы чувств работать на полную мощность.

В прошлый раз мы со Стасом так и не сняли с меня платье и верхнюю часть купальника — сегодня вечером парень исправил свою ошибку и первым делом раздел меня догола, умудрившись не заплутать в полнейшей темноте. Потом и сам разделся, не забывая при этом целовать и трогать во всех местах, до которых мог дотянуться.

Днём мы расположились на постели, теперь же Стас ласкал меня, не укладывая на полку, прижимая спиной к поверхности стола. Потом развернул и, заставив прогнуться нажатием ладонью на поясницу, а затем облокотиться на стол, чтобы не потерять равновесие, медленно и плавно вошёл — в противовес той резкости, что была утром. Впрочем, тягучая неторопливость движений владела Стасом недолго, сменившись уже знакомой горячностью и жадностью в каждом прикосновении. Он словно не мог определиться, что хотел трогать больше всего — пальцы постоянно двигались вместе с корпусом, то сжимая ягодицы, то лаская между ног, то вбирая в ладони мою грудь. В этом случае Стас сильнее прижимался ко мне всем телом, и возле уха я ощущала его тяжёлое взволнованное дыхание.

— Где ты всему этому научился, — прошептала я через некоторое время, когда мы, влажные от недавнего возбуждения, в обнимку лежали на койке.

— Не ревнуй. — Губы Стаса пробежались по моей шее, вызвав множество мурашек и тянущее ощущение внизу живота. Что же это такое! От оргазма ещё не отошла, а уже хочу продолжения. — Не к кому там ревновать.

— Ты про что? — выдохнула я, не в силах сосредоточиться на словах Стаса — была слишком увлечена действиями. К ласкам губ присоединились пальцы, явно перепутавшие моё тело между ног с музыкальным инструментом.

— Неважно, — глухо ответил Стас, спускаясь от шеи к груди. — Лежи. Хочу целовать тебя… везде.

Свою угрозу — или это была не угроза, а что-то другое? — Стас исполнил в полной мере, и следующие минут пятнадцать целовал меня всю, не оставляя без внимания ни один кусочек тела. Я просто млела, таяла под его руками и губами, растекалась в прямом и переносном смысле, и когда почувствовала, что Стас вновь собирается войти в меня, с трудом, но всё-таки сказала:

— Подожди, надо по справедливости. То есть, по-честному. Сам только что сказал про сказки…

Сумбурно получилось, и Стас не понял, о чём я, пока я не уложила его обратно на полку и не начала проделывать с ним то, что он недавно делал со мной, только уделяла больше внимания одному