мафиози, причем не только из Семьи Маранцано, на которую работал. К тому же люди постоянно менялись, переходили из одной Семьи в другую, да и город сейчас был поделен как лоскутное одеяло: дома с одной стороны улицы могли принадлежать человеку, работающему на Массерию, с другой стороны — Маранцано. Или Профачи. Или Рейне.

В общем-то, много кому.

— У меня для тебя деловое предложение, — сказал Реджинелли. — Теперь ты работаешь на меня. Ты даешь мне долю в тридцать процентов, а мы не громим твой ломбард. А еще ты остаешься цел.

— Я работаю на дона Маранцано, — ответил Диего.

— Нет, — молодой капо покачал головой. — Ты больше не работаешь на Маранцано. Теперь это мой район.

— Я работаю на дона Маранцано, — повторил хозяин ломбарда.

— Это твое окончательное решение? — спросил Реджинелли.

— Да.

— Парни, — обратился к своим помощникам Марко. — Объясните-ка этим двоим, чей теперь это район.

Секунду спустя хозяин ломбарда получил сокрушительный удар битой в нос. Джимми попытался вырваться и убежать, но его сбили на землю. А потом пару минут в помещении были слышны только хлесткие звуки ударов.

И так пока Марко не остановил своих. Потом он подошел к лежащему на полу хозяину ломбарда, наклонился над ним, кивнул, чтобы перевернули на спину. Посмотрел на синяк под глазом, на расквашенный нос и проговорил:

— Теперь ты работаешь на меня. Ты понял?

— Да, — прошамкал он разбитым ртом. Понял, что выбора у него все равно нет.

— Ключ от сейфа где?

— В ящике стола.

— Фрэнки, забери то, что нам причитается, — повернулся Реджинелли к одному из своих. — И пойдем отсюда. У нас еще много работы.

* * *

Ростовщик Сальваторе Греко работал из квартиры на первом этаже дома на Оушен-авеню, на одной из главных улиц Бруклина. Жил он в соседней квартире, на верхнем этаже, что было достаточно удобно — не надо никуда ходить. Да и вообще клиенты все больше сами приходили к нему, стучались в дверь. Он выслушивал их, задавал несколько вопросов по поводу того, зачем им нужны наличные, а потом чаще всего выдавал определенную сумму. Его знали.

Что еще лучше, дела в последнее время пошли в гору. После того как банки перестали выдавать кредиты всем подряд, а что еще важнее, потребовали обратно уже выданные, люди ломанулись к нему толпами. Деньги нужны были всем: на аренду жилья, на еду, на лекарства, а кому-то сразу на похороны. На самом-то деле Греко было плевать на то, куда пойдут деньги, важно было лишь то, чтобы их вернули вовремя.

А если не возвращали, то к должникам приходили люди Маранцано и объясняли, что так делать не нужно. Очень доходчиво объясняли, надо сказать.

Греко занимался этим уже больше пяти лет и оброс клиентурой. Сейчас он еще и поднял ставки, и выдавал наличные не меньше чем под пятнадцать процентов в неделю. Грабительский процент, на самом деле.

И кто-то мог бы сказать, что христианину невместно заниматься такими вещами. Но если банки выдают, то чем он хуже, верно? Тем более, что люди все чаще идут к нему, а не к дельцам в дорогих костюмах.

В воскресенье вечером Греко сидел за столом и подводил итоги недели. Завтра ему нужно будет отправить долю дону Маранцано, вот он и считал, сколько нужно будет отдать, сколько оставить в качестве оперативного резерва, и сколько можно будет взять себе. Обделять себя он тоже не собирался.

Охраны у Греко не было, и он считал, что она ему не нужна. Кто полезет к ростовщику, который работает на Маранцано? Это же самое настоящее самоубийство. К тому же у него в ящике стола был револьвер, и он умел им пользоваться.

Ближе к полуночи в дверь позвонили. Греко посмотрел на часы и нахмурился. Поздновато для клиентов, хотя на самом деле работать ему приходилось круглые сутки: люди, бывало, приходили и ночью, потому что боялись, что их увидят соседи.

Он встал и подошел к двери.

— Кто? — спросил он.

— Мистер Греко, это Анджело Витали, — послышался голос. — Я пришел вернуть долг.

Имя было знакомым. Витали — один из должников, владелец маленькой пекарни на соседней улице. Задолжал двести долларов, опаздывал с выплатами уже третью неделю. Греко собирался послать к нему людей уже завтра. А тут, получается, пришел.

Ну, ему же лучше, да и для самого Греко меньше хлопот.

Он открыл дверь, и его тут же втолкнули обратно в квартиру. Их было четверо, они ввалились в прихожую, оттеснили его к стене. Один сразу прошёл в комнату, огляделся, проверил, нет ли кого ещё. Второй встал у двери, третий и четвертый схватили Греко за руки.

— Где сейф? — спросил один из них, судя по голосу, тот же самый, что представился Витали.

— Что? — не понял Греко.

Парень кивнул, и один из тех, что держал, тут же ударил Греко кулаком в живот. Воздух со свистом вышел из его легких, он согнулся, пытаясь поймать хоть немного ртом. Когда ему это удалось, он поднял голову и проговорил:

— Вы хоть понимаете, на кого я работаю? Вы же все — трупы…

— Мы знаем, — сказал тот парень издевательским тоном. — И пока мы живее всех живых. Ну, так где сейф? Хрен с ним, сами найдем. Ищите, парни.

Греко усадили на стул, а вторженцы отправились искать. И через несколько секунд один из них открыл шкаф и громко хмыкнул.

— Нашел, — сказал он.

— Где ключ? — снова повернулся первый к Греко.

И тот понял, что эти парни ни капли не боятся Маранцано. Они вообще ничего не боятся, раз вломились к нему. А значит, могут убить. Но с другой стороны…

— Вот же он, на шее, — проговорил один из тех, что держал его, и сорвал веревку с ключом. Перебросил тому, что нашел сейф.

Он наклонился, открыл. Греко заметил, что деньги, которые там лежали, он не тронул, хотя их было немало. А взял он его тетради, в которых ростовщик записывал своих должников.

— Не волнуйся, — сказал первый, повернувшись к нему. — Тетради мы вернем тебе до утра, только перепишем их себе. Для порядка. Денег не тронем…

Он сделал паузу, после чего сказал:

— А, да. Теперь ты работаешь на Тони Скьяво. Будешь отдавать тридцать процентов каждую неделю.

— Маранцано брал двадцать, — проговорил Греко.

— А мы будем брать тридцать, — перебил его парень. — И поставим сюда охрану, без охраны в твоем деле никак нельзя. Мы сами удивились, что ее у тебя нет. Не волнуйся, будешь вести себя паинькой, все будет хорошо, — потом обратился к своим. — Томми,