— Завтра возьмём с собой? — спросил я.

— Конечно.

Мы ещё немного поговорили о собаке, о старом доме, о тех, кто здесь жил. Почему ушли люди? Почему осталась собака? Кого ждала? Мы потом ещё не раз будем придумывать про это всякие истории. А правду так и не узнаем.

Я проснулся от горячего солнца. Оно било вдоль промытых дождём стёкол и рикошетом залетало в комнату. У Витальки на ресницах загорались золотые точки. Виталька поморгал и улыбнулся. Откинул край ковра и сел. Сразу стало зябко. Я тоже сел и обнял себя за плечи.

Тикали часы. Они показывали половину шестого, но мы не знали, конечно, точно ли они идут. Собака спала у нас в ногах. Её рыжая шерсть местами слиплась в сосульки и казалась грязно-бурой. Сквозь шкуру проступали рёбра.

— Голодная, наверно, — пожалел её Виталька.

Собака открыла глаза и посмотрела на нас. У неё была грустная и добрая морда. И очень умная.

— Собака, хочешь с нами? — сказал Виталька. — Тётя Валя не прогонит, не бойся.

Собака медленно поднялась и шевельнула хвостом.

— Хочет! — обрадовался Виталька. — Пойдём!

Мы вынесли ковёр из дома. Собака вышла за нами. Высокая трава ещё не высохла и хватала нас за ноги будто холодными пальцами. Чтобы ковёр не промок, мы развернули его на просохших досках крыльца. Сели.

— Иди, собака, — позвал я.

Она послушно села рядом с нами. Я осторожно обнял её за шею.

Мы взлетели очень тихо и плавно, чтобы не пугать собаку. И она не испугалась. Сидела совсем спокойно, поглядывая с высоты. Но когда мы отлетели метров на сто, она забеспокоилась. Освободила из-под моей руки голову, завертела ею, встревоженно глядя то на меня, то на Витальку.

— Не бойся, — ласково сказал я.

Но собака и не боялась. Она просилась назад. Она поползла к самому краю ковра, заскулила и негромко гавкнула.

— Не хочет, — сказал Виталька.

— Нельзя её одну оставлять! — сердито сказал я.

— Это её дом. Раз не хочет бросать, что поделаешь? Она всё равно сюда уйдёт.

Я и сам это понимал. Просто жаль было оставлять собаку. Но делать нечего. Мы опустились недалеко от дома. Собака сошла с ковра и оглянулась: звала нас с собой.

— Мы не можем, — сказал Виталька. — Ты не можешь, и мы не можем. Понимаешь?

Собака смотрела печально. Понимала.

— Мы тебя навестим, — пообещал я.

Глава одиннадцатая

По западному краю неба опять проходила гроза. Громоздила горы чёрных и лиловых облаков. В их толще загорались ветвистые молнии, а потом, с большим опозданием, к нам подкатывал ворчливый, уставший по дороге гром.

От того, что светило солнце, тучи казались особенно мрачными, а молнии — тусклыми, чуть заметными. Это выглядело зловеще. Но мы не боялись грозы. Дул восточный ветер и отодвигал её за горизонт, подальше от нашего пути.

Потом гроза у горизонта пролилась дождём и стала рассеиваться. Загорелась большая радуга. Она, как ворота великанского дворца, упиралась двумя концами в леса, и зелёная лесная шкура просвечивала сквозь её разноцветную толщу.

— Летим к ней! — крикнул Виталька.

— Летим! — крикнул я и задрожал от радости и от страха, что не успеем. Мы успели! Мы влетели в радугу! Я слышал от взрослых, что к радуге приблизиться нельзя — она будет убегать, а потом рассыплется, растает, как мираж.

Не верьте! Подойдите к шумному фонтану — там в брызгах висит множество маленьких радуг. В них можно погрузить руки. Радуги затанцуют на ваших ладонях. Почему же нельзя коснуться большой радуги?

Конечно, если бежать по земле, трудно успеть. А мы летели, и нам помогал попутный ветер.

Когда мы подлетали к радуге, нам показалось, что с неба рухнул на лес разноцветный водопад — прозрачный и бесшумный. Потом всё вокруг — вся земля, и облака, и мы сами — сделалось лиловым, синим, голубым, и рядом с нами засверкали огоньки — тоже голубые и синие. Они вспыхивали, как стеклянная пыль, и чуть заметно покалывали кожу.

Потом всё сделалось ласковее, теплее, и на нас накатила зелёная волна. В ней тоже трепетали огоньки — ярко-зелёные. Словно дрожали под ветром и солнцем листики крошечных деревьев, омытые дождём.

А затем листики превратились в солнышки. Эти солнышки горели на ворсинках ковра, на незаметных волосках нашей кожи и просто в воздухе. Виталька сидел напротив меня и смеялся. Его рубашка из голубой превратилась в светло-зелёную, а в волосах его были перемешаны огненные точки.

Жёлтый воздух стал гуще, набрал красноту, и нас будто жаром обдало — мы пролетели сквозь оранжевый туман. И сразу словно зазвучала музыка — таким празднично-красным стал весь белый свет. Весёлым, пересыпанным малиновыми огоньками.

Мы прошли разноцветную толщу радуги насквозь и влетели под её светящуюся арку.

Но радуга звала нас обратно.

Мы снова окунулись в неё и, ныряя в цветных волнах, пошли по дуге — по всей длине радуги. А она была громадная, и путешествие получилось длинным-длинным. Мы купались в ласковой радуге, как в реке, а она словно взмахивала перед нами цветными крыльями. И у каждого цвета было своё тепло и даже свой запах. Мне казалось, что жёлтый воздух пахнет свежими сосновыми щепками, оранжевый — мандаринами, зелёный — мокрой травой…

Сейчас в это трудно поверить, но тогда я ничуть не удивлялся. Я был уверен, что так и должно быть. В те годы каждой клеточкой тела, каждым незаметным волоском я ощущал жизнь земли и воздуха — их дыхание, свет, шорохи и тепло. Я мог плечом почувствовать мелькнувшую тень от пролетевшей птицы, мог на ощупь выбрать в разнотравье нужный стебелёк, знал, как пахнут разные ветры, и, просыпаясь, по стуку капель сразу определял — тёплый или холодный идёт дождик. Если я брёл по ручью, то легко мог сосчитать, сколько прохладных и тёплых струек, похожих на стеклянные шнуры, вьётся у моих ног. Я умел на целую секунду удерживать в ладони солнечный зайчик, а когда он проскальзывал между пальцами и садился мне на костяшки, я кожей чувствовал его пушистое шевеление.

Я мог с закрытыми глазами узнать, какие в небе облака. И Виталька всё это мог тоже…

Мы помахали радуге руками и взяли курс к дому. Летели низко, обходя тёмные вершины старых елей. Гладили по макушкам светлые берёзы, заглядывали в