ночлег. Добрали снаряжения, в основном веревки, карбидную лампу. Провиант тоже пополнился сушеным мясом, рыбой и сухарями. Управляющий велел насыпать нам сушеных грибов.

Багаж вроде бы и небольшой, но решили, что возьмем третью лошадь.

Вечером я дошел до ручья, который впадал в Чарыш. Здесь когда-то нашли убитого писаря, и здесь же я видел ту девчонку, с такими же пронзительными голубыми глазами, как у меня.

Кто она? Ответа на этот вопрос у меня не было. А кто те люди, что живут за дверью в «храм»? Остатки какой-то древней цивилизации? А Беловодье так — просто красивая сказка? Этого, к сожалению, я тоже не знаю. А, может быть, и не узнаю никогда.

Почему-то подумалось, что хватит бегать за чужими тайнами. Встретиться с Обручевым, забрать дневник и вернуться к Насте. Просто продолжить жить своей жизнью, какой бы она не была в этом времени.

С такими мыслями вернулся в дом управляющего, наскоро поужинал и заснул.

Проснулся я от того, что в сенях кто-то громко ругался с управляющим. Голос молодой, звонкий. Спросонья я не сразу понял, что это шумит Пахом.

— Да говорю же, дед, не брал я твою уздечку! Ну зачем она мне? У меня своя, казачья. Отойди, пора Федора будить! — ругался Пахом.

Я скинул тканое покрывало, сел на лавке, протер глаза. Еще не рассвело, но чувствовалось, что утро. Темнота была уже не такой густой, как это обычно бывает ночью в горах.

Голова была пустой и ясной, впервые за много дней. Куда-то пропала тревога последних недель, впервые показалось, что все будет хорошо.

За окном только расцвело. Темнота в горах падала внезапно, но и рассвет был таким же, стремительным.

В доме управляющего уже пахло печным теплом и кашей, кажется, варил пшено. Я натянул сапоги, рубаху, потянулся до хруста в суставах и вышел в горницу. На столе уже дымились миска каши, рядом лежала краюха черно хлеба. Тут же стояла деревянная солонка с крупной серой солью, рядом с ней лежала деревянная ложка.

Каша была жидкой, сварена на воде, но ел я с аппетитом, откусывал ржаной хлеб, жалея, что на столе нет сливочного масла — оно бы сейчас было к месту.

Настроение было отличным, на душе удивительно легко. Заберу у Обручева дневник — и все. Хватит бегать за чужими тайнами! Буду просто жить. Буду воспитывать сына… ну или дочь — кто бы не родился, это будет мой ребенок.

Я улыбнулся собственному отражению в самоваре. Чай пить не стал, не хотелось, да и не время чаевничать. Подошел к ведру, поднял крышку и выпил целый ковш холодной, чистой воды.

— Федор! — услышал я крик Пахома. — Я коней оседлал! Пора в путь отправляться, проспим время.

Утро было ясным, но прохладным. Я вышел в сени, после протопленной горницы почувствовал озноб, поежился. Здесь, в горах особенно остро чувствуется приближение холодов. Накинул суконную куртку, нахлобучил на голову кепку. Вышел на крыльцо и прищурился — солнце светило ярко, но еще были заметны следы ночного приморзка: трава пожухла, кое-где белел иней.

Пахом, увидев меня, сдвинул папаху на затылок. На нем была надета черкеска, плечи топорщились на манер птичьих крыльев. Увидев меня, он улыбнулся, сверкнув белыми зубами и похлопал по крупу своего жеребца, который нервно перебирал копытами рядом с ним. Мой жеребец был привязан тут же, у коновязи.

— Вот, полюбуйтесь, — Пахом кивнул на гнедую кобылу, флегматично щиплющую траву тут же, у дома управляющего.

Седла на третьей лошади не было, через спину были перекинуты переметные сумы.

— Я все уложил по уму, — сообщил казак и перечислил:

— Палатку, крупу, сухари, чай, сало, другой провиант. Если дождь пойдет, так еда не промокнет, тоже позаботился.

Выехали из Потеряевки и сразу в горы. Солнце светило ярко, стало теплее. Пахомка все время что-то насвистывал — то частушку, то плясовую, то какой-то свой казачий мотив, бодрый, маршевый.

— Пахом, а что ты сегодня такой веселый? — спросил его на первом привале.

— А чего грустить? — он ухмыльнулся, тряхнув русыми патлами. — Небо синее, кони сытые, впереди путь, горы, лес. И ты, Федор, человек не скучный и не занудный. Тут делов то — через перевал, а там и Рудный. Мне отец, когда я еще мальцом был, наказывал: «Ты, Пахомка, казак, а казаки слов на ветер не бросают. Дал слово — хоть в кровь расшибись, а хоть в лепешку, но сдержи. Или не давай». Вот я по этому закону и живу, слов на ветер не бросаю. А все остальное от лукавого.

Первый день шли неторопливо, по широкой, наезженной тропе. Лошади шли ровно, мелкой рысью, лишь изредка переходя на шаг. Лес стоял смешанный: внизу, у подножий гор, густо росли березы, выше их сменили темные ели и лиственницы с мягкой хвоей.

Часам к трем пахом вдруг натянул поводья и спрыгнул с седла.

— Федор, глянь-ка, метка! — крикнул он.

И точно, я заметил тряпицу, привязанную к ветке осины. Пахом пошарил у корней, выудил из травы сверток и подал мне. В свертке были спички и записка, завернутая в пергаментную бумагу. Я развернул и прочел:

— «Федор, до перевала еще день. В распадок не сворачивай, обойди справа. Сократишь сутки пути. Ждем тебя в Чугучаке. Обручев».

Пахом хмыкнул:

— Толковый человек ваш Обручев, — и спросил:

— А кто он вообще?

— Он в Томском технологическом институте лекции читает, — ответил ему.

— Ученый человек, значит, — Пахом снял бурку, приторочил ее к седлу, потом взлетел на коня. — А чего его в горы-то понесло?

— Чтобы учить, самому учиться надо, — ответил общей фразой.

Рассказывать Пахому, что такое геология и какую роль в развитии науки играет Обручев, сейчас не хотелось. Но он сменил тему, начал говорить о лошадях. Я слушал в пол уха, больше смотрел на дорогу.

Ночью поставили палатку, Пахом набрал хвороста, разжег костер. Я сидел, прислонившись к стволу молодой сосенки и смотрел на звезды — такие большие и близкие в горах. Млечный путь раскинулся над нами, казалось, будто и вправду кто-то великий и невидимый плеснул молока в ночное небо.

На второй день подъем стал круче, лес — реже. Деревья не такие высокие, кривоватые, цеплялись корнями за камни. Подъем был пологим ровно настолько, чтобы лошади спокойно шли шагом

Пахом все балагурил, рассказывал истории про местных купцов, потом про то, как он гонял конокрадов