— они в голове, и когда не хватает образования и мозгов, свободное место занимает фантазия. Не всегда здоровая.

Время, казалось, остановилось в станице Чарышской. Те же дома, те же веселые палисадники под окнами и огороды, протянувшиеся до самого леса. Так же смеются бабы с ведрами, сплетничая у колодцев. Так же, как в мой прошлый приезд, идет джигитовка у молодых казаков — под окрики старых наставников.

Атаман тоже не изменился. Такой же большой, громкий и смешливый.

— Федор Владимирович! — он сграбастал меня, сжал в медвежьих объятьях так, что затрещали ребра. — Какими судьбами?

— А будто не знаете? Останавливалась же у вас экспедиция Обручева, вот за ними и направляюсь, догнать надо, — сообщил ему.

— Ну это только завтра поутру, а сейчас банька, водка, девки, — и он заржал, не хуже любой лошади.

— Девок не надо, женился недавно, — я тоже рассмеялся.

— Вот незадача, а я думал, какую из своих внучек за тебя просватать, — с деланной досадой сказал он, но тут же переключился на дела:

— Господин Обручев тебе бумаги оставил, сказал, чтобы как появишься, передали, — он положил руку мне на плечо и так, вместе, мы прошли в его большой, богатый дом.

Тут же забегали, засуетились бабы, на стол метали все, что хранилось в закромах. Принимали, как дорогого гостя.

— Ну за стол, варенички сейчас подоспеют, да водочки холодной по стопочке для аппетиту, — казачий атаман хлопнул меня по плечу. — Или, в баньку сперва?

— Вот что, атаман, ты бы не гнал так быстро, — ответил в тон ему. — Давай сначала я бумаги, что мне оставили, прочту, а уж потом все остальное.

Он не стал спорить, прошел в одну из комнат, вышел с плотным конвертом в руках.

— Кажись, оно, — и протянул мне.

Я сел тут же, на лавку, застеленную лоскутным одеялом, вскрыл конверт. Внутри карта с пометками и письмо. Развернул — скорее, даже не письмо, а записка. Начал читать: «Федор, надеюсь, получится догнать нас без лишних приключений. В Барнауле тебя не дождались, но вести о твоих неприятностях в Санкт-Петербурге дошли до нас. Но, как ты сам понимаешь, дело прежде всего, и откладывать выезд, тем самым упуская сроки, не стали. На карте отметил места стоянок, если пустишься вдогонку, будешь знать, где найти нас. В крайнем случае, на той стороне, в Рудном Алтае, встретимся. Да, вот еще что, с нами тут навязались в попутчики немцы. Их экспедиция от Берлинского Гумбольдовского университета. Говорят, что изыскания у них ведутся в основном географические. Не стал противиться, тем более у них были серьезные рекомендательные письма. И вот еще что, документы, которые передал тебе господин Засс, держу при себе, никому не показывал и не говорил об этом, как и просил Фердинанд Егорович. Даже своим, чтобы не проболтались. Надеюсь, что встретимся. Буду оставлять в пунктах. Помеченных на карте, подробные отчеты о нашем пути и планах на дальнейшее, если они вдруг будут меняться. Жму руку, ваш Владимир Обручев».

Я положил письмо и карту обратно в конверт, конверт сунул в карман. Значит, немцы решили сыграть на опережение? Посмотрим, теперь главное, чтобы Обручев сохранил бумаги Засса в целости.

Вечер прошел шумно. В бане парились до одурения, атаман все поддавал жару. Я так-то баню люблю и сто градусов для меня вполне нормальная температура в парилке, но казак устроил настоящий адский котел, после которого я едва выполз на воздух.

— А теперь в холодную водичку, — смеялся атаман. — Давай-ка в Чарыш! — и побежал первым.

Я следом за ним окунулся в холодные воды горной реки и заорал от перепада температур. Ледяная вода обожгла не хуже пара в бане. Но буквально через минуту почувствовал такую бодрость, что, казалось, смогу свернуть горы, возвышающиеся на том берегу.

Уже сидя за столом спросил:

— А как Черных поживает?

— Илья Евдокимыч-то? — переспросил атаман. — Да что с ним сделается? Жив, здоров. Старшего, Ивана, женил. Осенью еще. Весной среднему, Кузьме, на Красную горку невесту просватали. А вот младшего, Пахома, уж и увещевали, и морду ему не однажды били, а все к жалмеркам ночами заглядывает, — сообщил атаман.

Я нахмурился, вспоминая: жалмерка — точно, это жена казака, ушедшего на царскую службу. Вот значит как, все у Пахома баловство в крови играет.

— Я уж и батюшку просил поговорить с ним, и старики недовольны, а он, шельмец, знай одно твердит: мол, сучка, говорит, не всхочет, так и кобель не вскочит, — атаман поднял стопку, опрокинул в рот, тут же подцепил соленый груздочек и хрустнул им. — Ты дальше как думаешь? Один поедешь или проводников дать?

— Я бы с Черных дальше пошел, все-таки в прошлый раз неплохо притерлись друг к другу, — ответил ему.

— А что, дело говоришь, Федор, — обрадовался атаман. — Сам-то Илья Евдокимыч не пойдет в горы, хворает последнее время, спиной мается. Как прострелит, так потом неделю согнувшись ходит. Старшие сыновья с семьями, а вот Пахомка… — тут глаза старого казака хитро сощурились, — Пахомку с собой забери, от греха подальше. Пибьют ведь его казаки, если еще у какой чужой жены поймают.

На том и порешили.

Утром я отдал деньги за коня, за припасы, хотя атаман отказывался.

— Так то не тебе лично, на общину, — уговаривал его.

— Ну если на общину, тогда ладно, — наконец, согласился атаман.

До Потерявки ехали весело. Лошади сильные, сытые, шли бодро. В седельных сумках был запас провианта, ружье приторочено к седлу. Пахом не завал не то, что заскучать, но и просто молча подумать о чем-нибудь. Не хуже Митрохи, не затыкался всю дорогу.

— Кузьма у нас, после той истории с немцами, совсем седой стал. Думали, умом тронется, так долго в себя не мог прийти. Но ничего, отошел. Только сильно в богоискательство ударился. Но батя сказал, что это ничего, это даже хорошо, пусть ищет, может, чего и найдет, — рассказывал он.

— Атаман шибко на тебя осерчал, — я вдруг вспомнил жалобы атамана. — Говорит, мужики шибко злы на тебя, что по бабам бегаешь. Да ладно бы просто по бабам, так ты все по чужим норовишь.

— Так чужие жены-то, они слаще, — ответил Пахом и расхохотался.

Скоро мы были в Потеряевке. Выступать в горы ночью — глупость. Остановились на