его сама. Трое старших мастеров службы слушали, наклонившись над копиями.

Юрий Юрьевич читал молча, до конца, и после доклада еще минут пять сидел над последним листом. Потом поднялся.

— Скажу как артефактор с двадцатилетним стажем. Это феноменальная работа. Я читаю выкладки третий раз и говорю честно: сам бы я до этого не додумался. Никогда.

Он повернулся к залу, где уже строчили давешние газетчики.

— Служба признает испытание пройденным. Официально объявляю: стажер Федотов есть дарование исключительного порядка, и по завершении стажировки он волен в своем пути. Двери службы для него открыты в обе стороны, и мы гордимся тем, что сможем обучать такое выдающееся дарование.

У дверей хлопали стажеры в серых тужурках, на этот раз без Векшина: его место в строю стояло пустым.

Чины захлопали, мастера потянулись жать Илье руку, и он кланялся с таким лицом, что было видно: отрепетированные фразы он забыл начисто и держится на одном воспитании.

Прощались мы на крыльце крыла, у экипажа. Юрий Юрьевич пожал руку Илье, потом мне.

— Жду вас в сентябре, стажер Федотов. Программу вам составлю лично, и не обещаю, что она будет легкой. А вас, господин Воронов, прошу запомнить: если ваша лавка когда-нибудь станет вести дела с Новоградом, служба будет рада любым предложениям. Такие бизнес-партнеры на дороге не валяются.

Обратный дилижанс ушел на следующее утро. Илья отоспался за первые сутки пути, а на вторые сел к окну с тетрадью и вдруг сказал, не отрываясь от записей:

— Петр Алексеевич, а я ведь теперь прямо с нетерпением жду сентября. У них такая библиотека… закачаешься! Год в таком месте… — Он поискал слово. — я возьму от него все, что только можно! А потом обязательно вернусь к вам.

— Вернешься, — согласился я.

— Петр Алексеевич. А листы… кто их взял?

— Один человек. Взял сгоряча, вернул с извинениями, на том история кончена. — Я посмотрел на него поверх тетради. — А вывод для тебя из нее такой: заведи ящик с замком и не спи на работе.

Илья посмотрел на меня внимательно, понял, что большего не услышит, и кивнул. Соображал он всегда быстро, и не только в чертежах.

Грозов встретил нас вечерним дождем, теплым и крупным. У Лавки пахло мокрой листвой из сада, в окнах горел свет, и не успел я взяться за ручку, как дверь открылась сама.

[С возвращением, милые мои.]

* * *

На шестой день после возвращения из Новограда мы с Ильей с самого утра оккупировали крыльцо Лавки. На подстеленной ветоши лежал инструмент, у порога стоял ящик со стружкой, а в двери, на месте прежней ручки, зияло свежее гнездо с выведенными наружу хвостами контуров.

Ставили мы «Злой замок». Тот самый, за который Илья в январе получил третье место по институту, обойдя выпускные курсы. Когда я вспомнил про этот проект, благодаря директору, зачитавшему нам его название с гербового листа, мне стало обидно, что такая вещь существует только на бумаге.

Мы засели за чертежи вдвоем, и за четыре вечера довели расчет до металла. А когда встал вопрос, на чем его испытывать, Лавка решила сама.

[На мне, конечно! Милый, ну а на ком еще? Я всю жизнь мечтала кусаться!]

Снаружи замок выглядел скромно: латунная ручка английского образца, каких в городе сотни, с ключевой скважиной посередине. Вся суть пряталась под накладкой. Если в скважину входил родной ключ, замок открывался как любой другой. Если же туда лезли отмычкой или чужим ключом, латунь вокруг ручки смыкалась на запястье незваного гостя острыми «клыками» и держала его до команды хозяина.

Илья притер накладку, я завел хвосты контуров в гнездо и залил посадку. Оставалась проверка.

— Руку не дам, — сразу сказал Илья, вытирая ладони. — Я его проектировал, я знаю, как он кусается.

— А руку никто и не просит. Сема!

Сема вынес из зала деревянный брусок, оструганный под черенок лопаты. Я вставил в скважину согнутую проволоку, а бруском надавил рядом, изображая запястье. Щелчка почти не было. Латунь ожила и вцепилась в дерево. Я потянул брусок на себя, потом повис на нем всем весом. Замок держал так, будто брусок рос из двери.

— Однако, — уважительно сказал Сема. — А если вор дернется всерьез?

— Пусть дергается, — сказал Илья с гордостью автора. — Расчетное усилие на удержание я закладывал по ломовой лошади.

[Отпускаю, милый?]

— Отпускай.

Латунь разжалась, брусок выпал мне в ладонь. На дереве остался ровный вдавленный поясок.

Мимо крыльца как раз проезжал знакомый водовоз Никифор.

— Это чего же, Петр Алексеевич, — спросил он наконец, — теперь к вам даже не постучаться?

— Стучись на здоровье, — хмыкнул я. — Только на всякий случай близко к ручке при этом не стой.

Никифор уехал, оглядываясь, и я был уверен, что к вечеру про кусачую дверь будет знать вся набережная. Оно и к лучшему.

Илья собрал инструмент, сложил ветошь и напоследок провел пальцем по ручке, по самой кромке накладки. Потом достал из папки черновой эскиз замка, тот, институтский, с помятым углом, посмотрел на него и убрал обратно.

— Работает даже лучше, чем я ожидал, — сказал он с радостью.

— Тут есть Петр Воронов? — вдруг раздался вопрос.

У крыльца остановился посыльный с сумкой через плечо.

— Я — Воронов.

— Для вас заказное.

Письмо было адресовано мне, конверт из плотной кремовой бумаги, сургуч с незнакомым гербом: щит, а над ним птица с раскрытыми крыльями. Я расписался, отпустил посыльного и вскрыл конверт у прилавка.

'Милостивый государь Петр Алексеевич.

Пишет Вам Артур Гельс, консул Британии. О Вас мне рассказали общие знакомые, коих, как выяснилось, у нас немало.

Дело мое таково. Перестраивая родовой особняк, я распорядился снести восточное крыло. Под ним рабочие обнаружили скрытый подвал, в который не ведет ни одна лестница. В подвале обнаружилась дверь. Открыть ее не сумел никто: ни слесари, ни приглашенный маг третьего ранга. Взломать также не удалось, поскольку и дверь, и стена вокруг нее сложены из камня, на котором лучший инструмент не оставляет следа.

Я не тороплю события и не строю догадок. Но прошу Вас приехать и взглянуть на нее глазами мастера. Дорога и содержание за мой счет, вознаграждение по Вашим расценкам, каковы бы они ни были. Ежели сочтете возможным прибыть, черкните день, и я вышлю за Вами экипаж.

С совершенным почтением,