проблему не через обычную артефакторику, что построена на чистой магии, а привнеся в нее пару концепций из колдовства.]

— Неплохо…

[Мягко говоря! До такого даже Хозя… Сергей Михайлович не додумывался в своих работах! Поразительный результат!]

— Как он сам?

[Дочертил последний лист, отложил перо, посмотрел на все разом… и почти сразу уснул. Прямо там, головой на выкладках. Двое суток ведь почти не спал.]

— Пусть спит. До сдачи еще утро целое.

[Хочешь, расскажу, в чем именно там суть? Ты уснуть все равно уже не уснешь, я тебя знаю.]

— Не хочу. Узнаю завтра.

[Почему? Это же готовое, тут уже не подсказка.]

— Потому что он наверняка захочет рассказать мне обо всем и я хочу услышать все от него.

[Вы с ним оба ненормальные, вот что я скажу. За это вас и люблю.]

Я встал, подошел к окну. Новоград спал, редкие фонари тянулись вдоль набережной к темной громаде резиденции, где в дальнем крыле, в библиотеке, спал головой на бумагах мой ученик, решивший задачу, которую бросил создатель Лавки. Я поймал себя на том, что стою у окна и улыбаюсь в темноту, как дурак, и стоял так, наверное, с четверть часа.

[Ты доволен, милый?]

— В прошлой жизни у меня не было учеников. Подчиненные — да, но чтобы именно учить кого-то — такого не было. И вот, теперь… Я не просто доволен. Я счастлив, Лад.

* * *

Утром я приехал в крыло службы за два часа до сдачи, рассчитывая застать Илью выспавшимся и восторженно-радостным. Дежурный проводил меня в комнатку при библиотеке, отведенную ему на неделю.

Илья сидел на койке, одетый, но по лицу его я понял, что повод для радости куда-то испарился.

— Их нет, — сказал он. — Петр Алексеевич, их нет. Я заснул на них. Прямо на листах, головой. А проснулся, и их нет. Я все обыскал. Черновики на месте. А чистовых семи листов нет.

— Сядь. Дыши. Может быть успеешь восстановить?

— Я… я не помню, что там было! — Он сжал ладонями виски. — Я помню, что закончил. Помню, что все сошлось. А как оно сходилось, не помню, Петр Алексеевич. Это было как… оно пришло все сразу, будто в бреду. А сейчас в голове каша. Я скорее всего сумею в итоге вспомнить, когда приду в себя, но за два часа мне не восстановить и трети. Тем более не переписать. Это катастрофа!

Голос у него пошел вверх и сорвался. Семнадцатый год человеку, двое суток без сна, и работа, которая определит его будущее, исчезла из-под собственной щеки. Не удивительно.

Я сел рядом и взял его за плечо. Плечо ходило мелкой дрожью, как у перегруженного механизма.

— Стоп. Смотри на меня. Вдохни. Выдохни. Еще раз.

Он послушался, и на третьем выдохе дрожь пошла на убыль.

— Слушай меня. Ты задачу решил?

— Решил, но…

— Без «но». Ты ее решил. Это уже случилось, и этого не отнять никаким листам. Бумага дело наживное.

— Я пойду к Юрию Юрьевичу. Попрошу отсрочку, день хотя бы, я восстановлю…

— Нет. Отсрочки мы просить не будем: попросить отсрочку в день сдачи — это все равно что признать свою несостоятельность. Работа готова. Точка. К Юрию Юрьевичу пойду я, и не за отсрочкой. А ты сиди здесь, умойся и обязательно поешь, хоть что-нибудь. Из комнаты ни ногой и никому ни слова. Я вернусь. Понял меня?

В коридоре было пусто и солнечно, где-то в глубине крыла звенела посуда: службе накрывали к торжественной сдаче.

«Ты ночью что-нибудь видела?»

[Когда носитель спит, я слепну: глаза закрыты. Остается слух, и тот вполсилы, смазанный, как сквозь подушку. Я слышала, что он спит, дыхание ровное. Да я и не слушала особо, прости. Незачем было.]

«Ты не сторож, и никто тебя сторожить не ставил. Кончай казниться. Смазанный слух это все-таки слух. Вспоминай. Ночью, пока он спал, в комнате было что-то, кроме его дыхания?»

Часы замолчали надолго, на минуты. Я стоял у окна, смотрел на внутренний двор, где прогуливались двое чиновников, и не торопил.

[Было, Петр. Теперь, когда я знаю, что искать, я его нахожу. Дверь не скрипела, шагов не помню, а голос был. Полушепот, два раза. Первый раз одно слово: «выскочка». Второй раз длиннее: «будешь работать как и мы».]

«Как и мы».

[Голос молодой, мужской. Зла в нем много, а уверенности мало. Знаешь, на что похоже? На то, как ругаются вслед, когда догнать боятся.]

Этого более чем хватало.

Неделю назад, пока Илье жали руку чины, я смотрел по сторонам, и у дверей, среди серых тужурок, зацепился за одно лицо. Стажер лет двадцати пяти, рослый, с правильными скучными чертами, смотрел на Илью в упор, не мигая, и лицо у него при этом было каменное, такое, какое натягивают, чтобы скрыть истинные эмоции.

Тогда я не придал этому особого значения, но сейчас это уже было куда серьезнее просто недовольного лица. Я пошел по коридору в сторону кабинетов.

Юрий Юрьевич принял меня сразу, но по лицу его было видно, что утро сдачи расписано у него по минутам и я в это расписание не вхожу.

— Господин Воронов? До комиссии полтора часа, я весь в приготовлениях. Что-то срочное?

— Срочное. Ночью из комнаты Ильи украли его выкладки. Все чистовые листы. Работа была закончена вчера к ночи, он уснул за столом, а проснулся без нее.

Юрий Юрьевич откинулся в кресле, и по губам его прошла усмешка, которой он не дал воли, но и спрятать не успел.

— Вот как. Знаете, господин Воронов, за годы службы я слышал много версий от тех, кто не успел к сроку. Собака съела, ветром унесло. Украли ночью злодеи, признаюсь, тоже слышал, дважды. Я понимаю, проигрывать неприятно, тем более при ваших ставках, но от вас…

— Юрий Юрьевич. — Я не повысил голоса, но он остановился. — Если бы Илья не решил задачу, я бы сейчас сидел не здесь, а внизу, и учил его проигрывать с достоинством. Я пришел не торговаться о сроках и не давить на жалость. Задача решена, а решение украдено, и украдено в вашем крыле, куда ночью нет хода никому, кроме ваших людей. Я хочу, чтобы вы отнеслись к этому серьезно. Потому что мне