этим светом, не чувствовали тепла, да и цветом он был далёк от света солнечного — он был мертвенно-бледным, бело-серым.

Северину казалось, что свет этот работает по принципу его собственного тёмного искусства, не раз спасавшего ему жизнь. Так же как он, при помощи Нарушителя Цикла, создаёт отсутствие света, так и Бездна создала отсутствие тьмы.

Белая пасть с рваными краями раскрылась над городом, словно приготовившись поглотить его целиком. Проклятый Князь поднял навстречу пасти Нарушитель Цикла. Вопль душ, заключенных в клинке, смешивался с воплями раненых, стенаниями раненных и истерическими криками и хохотом сошедших с ума от увиденного людей. Палачи продолжали рубить заключенных одного за другим, жрецы попадали на колени, рыдая от восторга, а другие прятали лица за ладонями, словно этот детский жест мог спасти их от страшного суда воплотившегося божества.

Варенций до сих пор стоял на балконе собора, держа над головой серебряную чашу.

— Вот Бог! — повторял он раз за разом, — Вот Бог! Вот Бог!

Свет обрушился на погребённого князя Дорна в одно мгновение и в это же краткое мгновение Северину показалось, что он чувствует всю площадь целиком как неотъемлемую часть самого себя. Всё слилось в единое целое — камень под ногами, кровь ритуальных жертв, бьющиеся в унисон сердца, молитвы в распахнутых от ужаса ртах и детские ладони, цепляющиеся за белые одежды монахинь.

А затем всё исчезло. Исчезло даже ощущение тяжести доспеха на теле. Исчезли раны, холодный воздух вокруг и даже голоса Нарушителя. Не было и жажды крови. Вокруг была полная тишина и князю она казалось страшнее любого крика. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь, чтобы ощутить или услышать хоть что-то, но ничего не было. Потом он открыл глаза…

…и очутился в Дорнхольде.

Этот Дорнхольд не был обгоревшим и разрушенным, как тот, который он оставил, отправившись в столицу. Перед ним был прежний внутренний двор — чистый, залитый тёплым дневным светом. На стенах висели чёрные знамёна с серебряной волчьей головой, рассечённой тёмно-красной раной. Крыши не были провалены, а камень не почернел от огня. У ворот стояли живые караульные в цветах Дорнов. Северин слышал, как с конюшенного двора доносилось фырканье лошадей. Слуга нёс через галерею корзину яблок, наслаждаясь тем, как смеются заигравшиеся дети неподалёку.

Северин опустил взгляд и обнаружил, что на нём не было полудоспеха. Он был одет в пурпурный княжеский кафтан, который он носил до ареста. На руках не осталось ожогов, горло было целым, а под пальцами на запястье бился пульс. Сердце ударяло в груди спокойно и ровно.

— Долго же ты спал! — раздался голос за его спиной и Северин знал этот голос, но оборачиваться не стал.

Последний раз он слышал его в детстве, когда лежал в лихорадке и не мог понять, почему стены комнаты медленно плывут вокруг кровати. Эта женщина сидела рядом, меняла мокрую ткань у него на лбу и рассказывала легенду о первом волке Дорнов, который не позволил смерти войти в его нору. Мать умерла, когда Северину исполнилось двенадцать. Он помнил её голос хуже, чем лицо, но теперь голос был точным.

— Северин? Северин! А ну-ка, посмотри на меня, — сказала она.

— Нет.

— Почему?.. — взволнованно спросила женщина.

— Потому что тебя здесь нет, — коротко ответил Северин, сжимая скулы и кулаки.

Голос матери стал ближе:

— Разве ты не хотел бы увидеть меня?

— Конечно же я хотел бы…

— Тогда посмотри на меня! — настаивала женщина.

— Даже если я и посмотрю, — тихо ответил Северин, — это не станет правдой. Всё это ложь.

Позади него мягко зашелестела ткань. Северин почувствовал запах трав, которыми мать когда-то пользовалась от головной боли. Даже этот запах был восстановлен правильно.

— Ты называешь ложью свои воспоминания? — спросила она.

— Это не мои воспоминания, поэтому это и ложь.

Дорнхольд замер в одно мгновение. Слуга с яблоками застыл посреди шага, лошадь у конюшни перестала двигать головой. Знамёна больше не колыхались, а солнечный свет, хоть и остался на камнях, но в нём исчезло тепло.

Северин обернулся — женщина стояла у колодца и у неё было лицо его матери. Тёмные волосы, мягкие черты, тонкий шрам у правой брови, который она получила ещё девушкой, упав с лошади. На ней было серое платье с серебряной застёжкой Дорнов. Она смотрела на Северина с той же самой спокойной печалью, которую он запомнил, когда стоял у её смертного одра. Однако, смотрела она не на Северина, а сквозь него. Глаза ее были пусты.

— Ты неплохо сыграл её, — сказал Северин.

Женщина улыбнулась:

— Я помню каждого, — ответила она низким, утробным басом, отдающим клокочащим рычанием Бездны.

Дорнхольд растворился. Камни, башни и знамёна не рассыпались, но побледнели, словно рисунок акварелью, который смывали водой. За ними открылось бесконечное белое пространство. Северин стоял без опоры, хотя и не падал. Женщина оставалась перед ним, но её платье уже не двигалось, а волосы не покачивались на ветру.

— Белая Бездна, — произнёс Северин.

— Так меня называют люди.

— У тебя есть другое имя?

— Имена носят только люди, проклятый князь.

— Значит, у тебя нет имени, — подытожил Северин.

— Мне оно ни к чему.

Голос матери изменился и теперь с Северином говорил старик, а ещё через пару слов ребёнок. Потом мужчина, которого Северин никогда не встречал. Затем несколько женщин одновременно. Голоса сменяли друг друга без пауз, но смысл оставался единым. Северину сперва показалось, что божество демонстрирует свои способности, но потом понял, что демонстрацией был Дорнхольд, а это — естественное его состояние.

— Что тебе нужно от меня, жадная тварь? — крикнул Северин.

— Я — то, что прекращает боль и страдания. Я дарю им покой и …безопасность. Растворяясь во мне, они обретают вечное счастье, невообразимое блаженство.

Белое пространство дрогнуло и вокруг Северина появились люди. Их было так много, что Северин не знал, сколько именно. Они стояли бесконечными рядами, уходившими в белизну. Старики, дети, солдаты, короли, нищие, жрецы, женщины с младенцами, палачи, рабы, врачи, убийцы. Люди всех времён, которые только могла помнить земля Эрелона.

Ни у одного из них не было лица: там, где оно должно было находиться, оставалась гладкая кожа.

— Они больше не боятся. Не страдают. Не теряют любимых.

— Они просто-напросто не помнят их, — ответил Северин.

— Именно…

Ответ прозвучал нежно. Так могла бы говорить мать, успокаивающая ребёнка после кошмара.

— Память — это первая рана человеческого сознания, Северин. Пока существо помнит, оно сравнивает настоящее с утраченным. Пока оно носит имя, оно отделяет себя от мира и боится собственного исчезновения. Пока любит, в душе готовится к будущей боли. Пока надеется, создаёт