красоты – «свет, что по суше и воде скользил»[28], – сад, где мы сидели сентябрьскими вечерами и записывали свои сны, когда дневные заботы уже оставались позади и ничто не отвлекало нас от сладостных мук сочинительства. Питер, Дэн, Феликс, Сесили, Фелисити, Сара Рэй, Рассказчица – все они снова рядом со мной, сидят в душистой увядающей траве, каждый с открытой книгой снов и карандашом в руках, то быстро строчат, то пристально вглядываются куда-то в пространство, подыскивая ускользающие слово или фразу, которые лучше всего выразили бы невыразимое. Я слышу их смеющиеся голоса, вижу их блестящие, ничем не затуманенные глаза. В этой небольшой старой тетрадке, исписанной неразборчивым мальчишеским почерком, хранится заклинание белой магии, превращающее груз прожитых лет в ничто. Беверли Кинг снова мальчик, записывающий свои сны в старом саду Кингов на усадебном холме, овеваемом терпкими ветрами.

Напротив него сидит Рассказчица, с алой розой в волосах, со скрещенными перед собой изящными маленькими ножками; одна тонкая рука подпирает высокий белый лоб, по обе стороны которого волнами ниспадают блестящие локоны.

Справа – милая Сесили с добрыми карими глазами; рядом с ней лежит слегка заляпанный словарь, ибо во снах так много всякого, что ты не можешь с ходу правильно написать, да и нельзя этого требовать от тебя, ведь тебе всего одиннадцать. Сбоку от нее устроилась Фелисити, красивая и осознающая свою красоту, с волосами, спряденными из солнечного света, глазами цвета морской синевы и румянцем, вобравшим в себя все розы, отцветшие за это лето.

Питер, само собой, рядом с ней – распластался в траве на животе, одной рукой теребит свои черные кудри, а книга снов пристроена на небольшом округлом камне перед ним, ибо только так Питер вообще может что-то записать, но даже и тогда это очень трудная для него работа. С мотыгой он управляется куда ловчее, чем с карандашом, а его правописание, несмотря на бесконечные обращения к Сесили, явление устрашающее и экстраординарное. Что же до пунктуации, то тут Питер даже не пытается, если не считать случайных точек, расставленных там и тогда, когда это пришло ему в голову, не важно, уместны они здесь или нет. Рассказчица прочитывает его записи, расставляет запятые и точки с запятой, поправляет предложения.

Феликс сидит справа от Рассказчицы, полный и грузный, донельзя серьезный, даже в вопросе снов. Он пишет на коленках, выставленных вперед на манер столика, и все время сильно морщит лоб.

Дэн, как и Питер, пишет лежа, но повернувшись к нам спиной. У него есть дурная привычка громко рычать и стонать, извиваясь всем телом и зарываясь пальцами ног в траву, когда не удается гладко сформулировать мысль.

Сара Рэй – слева от него. Мало что можно сказать о Саре, кроме того, где и когда она находится. В одном отношении Сара напоминала Мод у Теннисона: она была «великолепно пустой»[29].

Итак, мы сидим и делаем записи в наших книгах снов, а дядя Роджер проходит мимо и обвиняет нас в том, что мы замышляем какую-то черт… какие-то чересчур дурные проделки.

Каждый из нас изо всех сил стремился поведать самые захватывающие истории, при этом вся наша команда правил не нарушала, и я думаю, в тех книгах снов не было записано ничего, что на самом деле нам не снилось. Ожидалось, что Рассказчица затмит нас всех в вопросе сновидений, но, по крайней мере поначалу, ее сны не слишком отличались от наших. В стране сновидений царило равенство. И вообще, самый ярко выраженный талант к драматическим снам проявился у Сесили. Эта кротчайшая и мягчайшая из девочек имела обыкновение видеть во сне воистину ужасающие вещи. Почти всякую ночь ей являлись сражения, убийства и внезапная смерть. А вот Дэн, напротив, будучи несколько грубоватым парнем, помешанным на бульварных десятицентовых романах, которые он брал почитать у других мальчишек в школе, видел сны такого мирного, пасторального свойства, что сам испытывал отвращение к выходившим из-под его карандаша скучным строкам.

Впрочем, если Рассказчица и не видела более выдающиеся сны, чем у остальных, то уж в их пересказах она всех могла заткнуть за пояс. Слушать, как она описывает сновидение, было так же хорошо – или так же плохо, – как самому его увидеть.

Что же касается записей, то, по моему разумению, пальма первенства в этом искусстве принадлежит мне, Беверли Кингу. Считалось, что у меня имеется некоторый талант к сочинительству. Правда, и тут Рассказчица меня обошла, поскольку, унаследовав от отца кое-какие художественные способности, она делала к своим записям иллюстрации, умело улавливая сам дух сновидений, и не важно, насколько рисунки были технически несовершенны. У нее обнаружился особый дар в изображении всяких чудищ: я отчетливо помню образ громадной отвратительной ящерицы, напоминающей рептилию из эпохи птеродактилей, которая, как приснилось Рассказчице, ползла по крыше дома. В другой раз ей привиделся кошмар – по крайней мере, сон казался страшным, когда она описывала те жуткие чувства, которые испытала, – где за ней по всей гостиной гонялся пуфик и строил при этом рожи. Она набросала рисунок с гримасничающим пуфиком на полях своей книги снов, и он так напугал Сару Рэй, что та плакала всю дорогу до дома и затем настояла на том, чтобы спать с Джуди Пино, а то вдруг ее тоже начнет преследовать какая-нибудь мебель.

Сны Сары Рэй никогда не представляли собой ничего особенного. Она просто всегда попадала в какие-то неприятности – то косы не могла заплести, то туфли правильно надеть. Вследствие этого ее книга снов была очень однообразной. Единственное достойное упоминания достижение Сары Рэй в области сновидения – это ее сон о том, как она полетела на воздушном шаре и выпала из корзины.

– Я думала, что сейчас страшно расшибусь, – говорила она, сотрясаясь от ужаса, – но я стала легкой как перышко и тут же проснулась.

– А если бы не проснулась, то померла бы, – с мрачной значительностью заявил Питер. – Если тебе снится, как ты падаешь, и ты не просыпаешься, то ты в самом деле страшно расшибаешься, и это тебя убивает. Вот что случается с людьми, которые умерли во сне.

– Откуда ты знаешь? – скептически спросил Дэн. – Никто из умерших во сне ведь не мог этого рассказать.

– Мне тетя Джейн говорила, – ответил Питер.

– А, ну тогда ясное дело, – неприятным голосом прокомментировала Фелисити.

– Ты всегда говоришь что-нибудь гадкое, когда я тетю Джейн вспоминаю, – упрекнул ее Питер.

– А что я такого гадкого сказала? – удивилась Фелисити. – Ни слова не произнесла.

– Ну, это все равно прозвучало гадко, – настаивал Питер, знавший, что музыку делает