охватила всех, кто волей судьбы столкнулся с Феофаном Аргиросовичем.

Впрочем, самому виновнику бед тоже было несладко.

Проснувшись как-то среди ночи от болезненного кульбита нерожденного шедевра, Федя увидел сидящего на подоконнике Феофана. Был тот худ, грива свалялась, алмазный блеск копыт потускнел. Он в упор смотрел на Елочкина.

— Вставай, — велел Пегас. Федя повиновался. Выбравшись из физического тела, заботливо укрыл материального двойника одеялом и уставился на гостя. Он был готов понести любые кары за изведение охраняемых Зевсом Пегасов. — Кормить меня будешь, — неприязненно пояснил Феофан. — Ноги уже не тяну. Перо бери, бумагу. Как на орбиту встанем, валяй.

— Почему я?

— А кто втравил меня в эту канитель?! — зашипел Пегас. Комнатенка покрылась хлопьями морской пены.

Больше вопросов Федя не задавал. Смиренно вскарабкался на исхудавшую спину служителя муз, и они воспарили к спрятавшейся в тучах луне.

Феофан жевал.

— Такие высоты тебе открыл, а ты... — Он подхватил бархатными губами пытавшееся улететь в тонкие миры четверостишье. — Гадость!

Елочкин засмеялся. Мучительное брожение в сознании прекратилось. Превратилось в пульсирующие горячей кровью строки. Федя блаженствовал.

— Не хочешь, не ешь, — подмигнул он.

— Свяжешься с вами, негашеная известь творогом покажется, — проворчал Феофан. — Я тут подумал... — Он окинул Елочкина оценивающим взглядом. — Не взять ли тебя.

— Меня?! — Сердце у Феди резво прыгнуло в глотку, затем рухнуло в пятки и там затихло.

Пегас прошелся по комнате и вдруг бодро пропел:

— «Я его слепила из того, что было». — Поразмыслив, добавил: — А потом мочалкой с мылом руки мыла... Поворо-тись-ка!

Елочкин повиновался. Феофан досадливо покачал мордой.

— Перво-наперво избавляемся от мещанских замашек. Не может быть гений мещанином! Отсюда темы у тебя — шелуха. Полета нет. Второе: нехорошо ты как-то добрый. Хомячок бесхребетный, а не гений. Третье...

— Подожди! — взмолился Федя. — Я сорок лет такой! Что ж мне, враз все под топор?

— Именно — под топор! — Пегас плотоядно осклабился. — Ап!

От Елочкина отпочковался еще один Федя. Точная копия, только уж больно пришибленный — нос в пол, носки вместе, пятки врозь.

— А... — хотел прокомментировать Федор, но тут от него отделился еще один Елочкин. Тоже в растянутой майке и семейных трусах в мелкий цветочек.

Феофан наслаждался произведенным эффектом. Когда комната была забита Федями, пояснил:

— Твои сущности. Тут и мещанство, и мягкотелость, и комплексы... Словом, Федор Елочкин собственной персоной и без прикрас. Ставлю задачу — среди этой толпы ты должен отыскать тех, кто мешает тебе быть гением. Глянь, Лень уже спать завалилась! — Феофан зыркнул на мирно посапывающего в углу Федю.

— Найду, и что? — поторопил Федя-Первоисточник. Ему не терпелось побыть гением.

— Убей, — улыбнулся Пегас и двинулся к двери. Вылетать в окна ему, видно, наскучило.

С того дня начался Федин персональный ад. Куда бы он ни отправлялся, следом топал батальон сущностей. Феди галдели, путались под ногами, мешали работать, распугивая неприрученных пегасиков. Днем и ночью кто-то с кем-то спорил, ругался, а бывало, и дрался. Федя-Романтик не мог поделить пространство с Федей-Прагматиком, Федя-Лентяй норовил придушить Федю-Трудоголика. А уж как доставалось Феде-Добряку от Феди-Злодея! Ни секунды Елочкин не оставался теперь наедине с собственными мыслями. Стоило задуматься, сбегалась орава сущностей и принималась транслировать на разные голоса, кто и что думает по данному вопросу. Иногда убить хотелось всех. Пока Федя выбирал с кого бы начать, Добряк стенал и адвокатствовал. Его пылкие речи вводили Федю в сомнения и путали карты. Дело с места не двигалось.

Регулярно с проверкой наведывался Феофан.

— Ну? — лаконично спрашивал он.

Федя разводил руками.

Пегас обзывал Елочкина тюфяком и таял в эфире.

Наконец Федя нашел способ прикинуть, которые из его сущностей топят норовящую всплыть гениальность. Для начала Елочкин запер в подвале самого надоедливого — Федю-Зануду. Рассудил так: гений живет страстями, нудить ему не пристало. В тот же день сдерживаемый Занудой Федя-Бузотер дал стране угля, мелкого, но много. Освобожденный от нравоучительных тирад Федя прогулял работу, объелся шоколадом, привел в дом сомнительную компанию, с коей и напился вдрызг.

Утро застало его с больной головой, аллергическим диатезом, в развороченной, словно после землетрясения, квартире. Недосчитался Федя телевизора, компьютера, фамильного сервиза и много чего еще. Зато обзавелся гостями — помимо распоясавшихся без Зануды Федей, в комнате смачно храпели мужик неопределенной наружности и существо предположительно женского пола.

Зануду освободили. В каземат водворился Бузотер. На замок Елочкин наложил кабалистическую печать. Не вырвется! Федя был зол и готов открыть сезон охоты на злокозненных сущностей, не сходя с места. Но на руке снова повис Добряк.

Отсутствие Бузотера сказалось мгновенно. Уже утром Федя терпеть себя не мог. Таким брюзгой он отродясь не был. Доведя до истерики вызванный по поводу ограбления наряд милиции, Елочкин переключился на соседского кота, повадившегося гадить на балконе. Кот с балкона выбросился. К вечеру при виде кислой Фединой мины падали в обморок мухи. Просмотрев ночью в высшей степени нравоучительный сон с моралью, Федя ринулся в подвал и выпустил на волю истомившегося в одиночестве Бузотера.

Потом Елочкин сорвался. В ажиотаже загонял в темницу каждую из своих сущностей. По очереди. Авось! Заточение Феди-Жадного подвигло Елочкина раздать уличным попрошайкам полученную в тот день зарплату. Тестовое избавление от Феди-Лентяя чуть не довело до нервного и физического истощения. Арест сдерживающего творческие порывы Разумника едва не закончился членовредительством — вдруг захотелось отрезать себе ухо и вкусить радость свободного падения с крыши.

Елочкин был в отчаянии. Феофан Аргиросович — в ярости.

— Пегас-дистрофик! — вопил он, высекая из ковра золотые молнии. — Я не могу за каждым чихом таскать тебя в заоблачные выси! У меня нет на это сил! Мне нужен гений!

С антресолей за происходящим боязливо наблюдал Пшик. Когда дрожащий от негодования Феофан выскочил через вентиляционную шахту, пегасик вылез из своего укрытия и подковылял к хозяину. Ткнулся носом в безвольно свесившуюся с подлокотника руку.

— Федь, давай ему какой-нибудь стишок напишем. Пусть лопает, что дают. Ресторан у нас, что ли? Только Сентиментального выпусти, а? Он там, в подвале, так переживает...

Впервые за многие месяцы Елочкин не думал, кого бы убить. Феди расслабились и наперебой советовали, что следует вписать в ложащиеся на лист строчки. Особенно старался амнистированный Сентиментальный. Свет настольной лампы пригревал щеку, льнул к уху. В тишине негромко урчал Пшик.

К утру ночные откровения оформились в рифмы: что-то про одинокую сосну на утесе, про ласку плюшевого пледа и даже про Изольду — как ни поверни, а чудное ведь мгновение, когда поводит она на Федю раскосыми и алчными очами.

Выполнивший свой долг Пшик похрапывал на