по тем временам недешево, но те икорные цены ни в какое сравнение с нынешними не шли. Бабушка загрузила все в холодильник, а потом вдруг услышала стук. Такой же, как услышал и я. Будто кто-то просился в гости. Бабушка открыла холодильник и сразу закрыла. В холодильнике было то, чего там быть не могло, да и не должно, — какие-то цветные упаковки и алкогольные напитки явно не советского происхождения.

Потом, когда первоначальный шок немного прошел, бабушка решила получше ознакомиться с содержимым. Она изучала продукты, читала надписи. Удивлялась отсутствию упоминания магической аббревиатуры СССР, а также тому, что большая часть надписей дублировалась на нескольких языках. Когда пришел дед, она ему все рассказала. Не поверить он не мог — доказательства были перед ним. А потом они обратили внимание на даты производства.

— И что?

— Как ты думаешь? Мы решили, что к две тысячи девятому году на всей земле победил коммунизм. И именно поэтому надписи были на нескольких языках и не было упоминания о цене на этикетках. Посуди сам, что могли подумать мы в шестидесятых годах прошлого века? Если нет цены — значит, деньги отменили. На всякий случай мы решили это никому не показывать — представляешь, что бы началось? Для начала нас бы вызвали куда следует, и неизвестно, чем бы все это в итоге закончилось.

А закончилось это тем, что холодильник в таком режиме работал еще полгода. Поэтому бабушка и решила забрать его с собой. Логика ее была простая — она с удовольствием будет употреблять продукты своей молодости. Тем более она уже знает, что там будет и что нужно положить.

— Не переживай, милый мой внук, икру мы больше не покупали. А если ты иногда захочешь мороженого или водки сорокалетней выдержки, то приедешь ко мне.

— А коньяк?

— Игореш, ну кто же хранит коньяк в холодильнике? Это моветон.

В таком режиме холодильник марки «ЗИЛ. Москва» работал еще семь с половиной месяцев. А потом в нем опять кто-то постучал, и все кончилось. Коридор времени закрылся. Бабушка так и говорила, что в нашем времени это будет продолжаться до середины января. У них в шестьдесят седьмом опять на какое-то время неожиданно пропало электричество, и холодильник стал работать в обычном режиме. У нас же он просто отключился. Но так и остался стоять у бабушки на даче. Выбрасывать его она уже не собиралась.

Алена ДАШУК

НЕПОВТОРИМЫЙ ЕЛОЧКИН

По темным пустым улицам брел гражданин средних лет и весьма посредственной наружности. Скучающий дождь, пытаясь развлечься, бил чечетку на его наметившейся уже лысине. Позади мужчины семенило пучеглазое существо с пушистым хвостом-«хризантемой». Существо напоминало пекинеса. В общем-то, банальная история. Пекинесы — народ беспокойный. Желудки у них слабые, а интерес к гастрономическим экспериментам огромный. Вот и выгуливают своих безропотных хозяев в неурочный час. В привычную картинку не укладывались разве что растопыренные над спиной «пекинеса» стрекозиные крылышки. Настораживал и тот факт, что для большинства людей существо было невидимо. Незримого спутника ночного прохожего звали Пшиком. Имя гражданина было Федя Елочкин, а вышел он отнюдь не по нужде лохматого питомца. Федя вышел на охоту.

— Что ты уперся? — пропыхтел обладатель «хризантемы», еле поспевая за хозяином. — Авторитетно заявляю: ни один уважающий себя пегас в такую погоду на улицу носа не кажет.

— У пегасов как раз самая летная погода. — Федя ехидно прищурился. — Имеются в виду настоящие пегасы.

— Я бы попросил! — Шерсть на загривке существа воинственно вздыбилась. — Вот улечу к какой-нибудь юной блогерше. Кровь-любовь, грезы-розы — непыльная работенка, и спрос невелик.

Елочкин прикусил язык. Как и многие ловцы пегасов, Федя был поражен жестоким профессиональным недугом — графоманией. Без генератора вдохновения никуда! Пусть и крохотного.

Вспомнилось...

* * *

Как-то в парке за Федей увязался жалкий тощий пегасик. «Выгнали, — шмыгнул он носом. — Собачья жизнь у нас. Хотят — приласкают, хотят — выкинут. Возьми, а?» У Феди сжалось сердце. Куда идти такому недокормышу? Это вольные пегасы носятся где вздумается — сам черт им не брат. Те, что приручены, без человека уже не могут — чахнут. Сколько таких забыто, выброшено со школьными тетрадками, испещренными неуклюжими стишатами. И этот пропадет.

Доброта Федю, как водится, сгубила. Пристроить приблуду не удавалось. От сомнительного вдохновителя отказывались даже поп-дивы — из тех, кто не то что пегасов, пегасиков-то в глаза не видывал. Негламурно как-то. Вот горячий жеребчик с крыльями — это да! Но жеребчиков на всех не хватало. За двадцать лет работы Федя отыскал всего двух. Все больше ослики да пасторальные барашки. В последнее время чаще стали попадаться куры и кролики. Были они волооки, слезливы, жеманны. К тому же весьма недороги, поскольку с чудовищной скоростью размножались в неволе. Разумеется, если неволя была от кутюр. Волоокую братию очень любили светские авторессы и модные фотохудожники обоих полов. Брали штук по пять — чтобы с цветом помады и шейных платков гармонировали. С хохлатками и кроликами было просто. Хозяев они не выбирали, послушно отдавались в те руки, которые отсчитали больше купюр.

Высоким спросом пользовались и хряки. Охота на них — сущее наказание! Языка не разумеют, изъясняются рублеными фразами. Матерятся опять же... Требуют мяса, крови и свального греха. Ко всему, вооружены: кто магическими мечами, кто тривиальными «калашами», а кто и бластерами с термоядерными насадками. В какие зловонные дали человечьей природы уносили такие возбудители фантазий, вспомнить тошно! Но шли нарасхват.

Вся эта рычащая, хрюкающая и картинно рыдающая компания тоже летала невысоко, но знала, где расставлены кормушки. Пшик же мог похвастать разве что умильной рожицей да умел наполнить дом уютным храпом. Комнатный такой пегасик. Баловство одно. Какие оды ни возносил в честь найденыша Федя, какие рекламные сети ни раскидывал — творцы культурных (и всех прочих) ценностей воротили носы.

И однажды крылатый пучеглазик не выдержал.

— Один ты мои достоинства оценил! Так и быть, останусь.

— Но... — испугался Елочкин.

— Не стоит благодарности!

Если пегас кого-то выбрал — пиши пропало. Не отобьешься.

В первую же ночь несносный пегасик беспардонно разбудил Федю и приказал:

— По коням!

Кое-как угнездившись на затерявшемся под ним крохе, Федя устремился ввысь... Так ему казалось в первую секунду. До тех пор, пока в сознании не пронеслось:

— «Что имя тебе мое? Умрет, как прибой печальный...»

Тогда-то начинающий поэт и обнаружил, что левитирует в метре от пола. Федя крякнул и, перекрикивая псимонолог,