батюшка, вы не представляете, как я соскучился за границей по нашим родным березкам, — произнес он, грассируя. — И был я не в Италии в этот раз, а в Париже.

Дед сжал зубы, но ничего не ответил. Зато ответил Зубатов:

— Как там поживает господин Ротаев? — задал он вопрос Василию. — Я слышал, что вы с Леонидом Александровичем имели возможность встретиться в Париже.

— Ах, Лёня, Леня, — напел Василий, — как он счастлив, что живет в Париже, но весь в делах, в заботах.

— Куда от них, от дел-то? — эту реплику бросил Набоков.

Он с осуждением посмотрел на своего зятя, потом глянул на Рукавишникова так, будто снова просил прощения.

— Что думаете по поводу положения дел в Манчжурии? — вдруг задал вопрос молчавший до этого Бадмаев.

Но Василий не дал ему возможности отвлечь внимание от своей персоны.

— Я видел в Париже твою сбежавшую невесту, племянничек, — заявил он, все так же лежа на полу. — Елизавета Павловна прекрасно устроилась. Она была во Франции по делам, а в основном живет в Женеве. Передавала вам приветы и поклоны.

Тут Зубатов сделал пометку карандашом в блокноте, который лежал рядом.

— И что вы все пишете, Сергей Васильевич? — поинтересовался Рукавишников-старший.

— Да я, знаете ли, очерки пишу о современной жизни, — нимало не смутившись, ответил Зубатов. — Быт и нравы современного общества.

— Ну о нравах вам наверняка в доносах много интересного поступает, — заметил Василий и расхохотался.

Он явно провоцировал скандал. Но Зубатов проигнорировал его заявление. Тогда Василий Рукавишников встал, вернулся на прежнее место и нагло, в упор, уставился на Зубатова. Тот не смутился, напротив, он смотрел на Василия с каким-то изучающим любопытством, как на редкое насекомое.

— Как вы недавно верно заметили, служба у меня такая, — ответил он светским тоном. — Но сейчас мы в гостях у любезнейшего Ивана Васильевича, так что давайте оставим разговоры о моей службе. И вопрос господина Бадмаева очень своевременный. Что касается моего мнения, то я думаю, что война с Японией неизбежна.

— Витте никогда не позволит этого, — буднично, даже как-то равнодушно заметил Набоков.

— Я полностью согласен с вами, — кивнул ему Бадмаев и улыбнулся. — Война с Японией станет величайшей ошибкой.

Рукавишников молча ел, не вступая в разговор.

— А вы, Федор, что думаете по этому поводу? — Зубатов испытывающе посмотрел на меня.

— Согласен с Петром Александровичем, — я слегка склонил голову, глядя на Бадмаева. — Война абсолютно невозможна. Даже географически уже сложно перебросить в Манчжурию наши войска. Победить в этой войне у Российской Империи нет ни одного шанса. Дальневосточный театр военных действий — это в первую очередь флот, — ответил ему.

— Да Бог с вами! — возразил мне Набоков. — У нас там первоклассная крепость Порт-Артур! А тихоокеанская эскадра?

— Витте пытается играть честно, пытается договориться с японцами. Если Россия откажется от притязаний на Корею, то это вполне достижимо, — продолжал настаивать я.

— А вы разумный молодой человек. Федор Владимирович, — похвалил меня Зубатов и хотел еще что-то добавить, но помешал Василий.

Он снова вскочил со стула и растянулся на полу. Рукавишников не выдержал.

— Васька! — рявкнул он басом. — А ну вон из моего дома!

Забыв про трость, дед вскочил на ноги, схватил сына за шиворот, и буквально выволок из столовой. Набоков прикрыл ладонью глаза, а Зубатов заметил:

— Протест против родительского произвола иногда принимает причудливые формы, — он повернулся ко мне и задал вопрос в лоб:

— Я слышал, что у вас остались связи с друзьями вашей бывшей невесты?

— Слышали или читали в ее письме, которое я получил намедни? — парировал я.

Зубатов довольно улыбнулся.

— И читал тоже, — ответил он, совершенно не смутившись. — Цензура-с… Никуда она не исчезла, и не исчезнет. Вы могли бы завтра заехать ко мне на Гороховую два для обстоятельного разговора? Сильно уж беспокоит просьба Елизаветы Рябушинской.

— К сожалению, Сергей Васильевич, завтра Федор отправляется на Алтай. Ему предстоит подготовить припасы для экспедиции. Так что только по возвращении, — Рукавишников вернулся в столовую и слышал конец разговора.

— Какая жалость! Хотя вы правы. На Гороховой встречаться не очень удобно, слухи пойдут, — тут же пошел на попятную начальник Особого отделения Департамента полиции.

Обед закончился скомкано. Но я, помимо настойчивого приглашения Зубатова явиться на Гороховую улицу, я получил еще одно — от Бадмаева.

— Зайдите ко мне в удобное вам время, — сказал он. — Мне хотелось бы еще раз поработать с вами, закрепить результат.

Вечером я прогулялся с Волчком по парку. Погода хорошая, в кои-то веки видны звезды. Снег хрустел под ногами. Но я был еще под впечатлением от разговора с гостями.

Когда вернулся, Иван Васильевич, который обычно ложился спать рано, ждал меня.

— Вот что, Федор, отправляйся-ка ты отсюда. От греха подальше — целее будешь, — сообщил он мне. — Знаю, что через месяц ехать собирался, но что-то мне подсказывает, что если задержишься, будут неприятности.

— Дед, ты накручиваешь себя, — попытался успокоить старика. — Ну что такого может быть? Да мало ли как сложатся обстоятельства? Силком работать на охранку меня никто не потащит.

— Молод ты еще, не знаешь, какие подлые приемы и способы у них есть, — дед вздохнул, встал.

Я заметил, что сделал он это с трудом, опираясь на трость сильнее обычного.

— Давай завтра вместе посетим Бадмаева? — предложил ему. — Что-то не нравишься ты мне в последнее время. Ведь вижу, болеешь, почему молчишь?

— Вечно жить все равно не буду, — проворчал старик. — А к Бадмаеву заедем, разговор у него ко мне, как сообщил, очень серьезный.

Утром, вернувшись после прогулки с Волчком, я обнаружил деда в кабинете. Там же находился господин самого обычного вида. Лицо приятное, но совершенно не запоминающееся. Одет тоже просто — мещанин, да и только.

— Федор, познакомься, это господин Серебряков, частный сыщик, — представил гостя дед и тут же попросил:

— Продолжайте, Тихон Тимофеевич.

Сыщик кашлянул и хрипловатым голосом доложил деду:

— Как удалось выяснить, уже давно, кстати, человек, найденный на берегу пруда, был самым отъявленным головорезом в Санкт-Петербурге. Иосиф Григорович, или, как его называют в преступном мире, Ёся Налим. Ну как, головорезом? Сам