Рецепт был… так себе.

Мягко говоря.

— А почитаешь?

— Что? — Даглас судорожно прижал тетрадь к груди.

— Ну… стихи там.

— Кривые они.

— А хоть какие… слушай, а я знаю, куда мы едем!

— Я тоже знаю, — злиться на Персиваля не получалось категорически. И это тоже было странно донельзя. Однако перемену темы стоило поддержать. — Нам осталось посетить два поместья. Герцога Туара…

— Свинолюба…

— Что?

— Прозвище у него такое. Мне отец рассказывал, ну, раньше, когда ещё нудеть не начал. Он ведь тоже служил в гвардии. До полковника дошёл! — Персиваль поднял палец. — Тогда аккурат война случилась, с танерийцами.

— Знаю. Мой дядя был ранен.

— Мой вовсе там остался, — Персиваль поднял флягу и склонил голову. — Памяти героям.

И выпил.

Впервые, пожалуй, без этой своей бравады, серьёзно. А потому, когда протянул флягу Дагласу, тот не стал отказываться.

Дядя вернулся живым.

Тихим. Задумчивым. Только по ночам орал от ужаса. И крики его сотрясали дом, до икоты пугая Дагласа. Сперва. А потом он привык.

И даже решился спросить, что же это снится такое.

— Ничего не снится. Просто раны, — ответил дядя, криво усмехнувшись. — Заживают плохо. Болят.

У него стали белые глаза, почти прозрачные, и взгляд такой, рассеянный, как будто он смотрел мимо, куда-то вдаль, и видел там что-то, недоступное прочим людям. Но хуже, что война прошлась и по провинции, пусть и самым краем, но обескровив и разорив. И вогнав в новые долги, потому что жить на что-то нужно было.

Дед тогда окончательно слёг.

Дядя… дядя следом. В какой-то день просто не вышел к завтраку. И оказалось, что нужен целитель. И в доме стало тихо, и Даглас, уже подросший, помнил свою растерянность, шёпот матушки, запах её ароматических солей, бледного отца, который заламывал руки. И помнил, как вывел коня, дядиного боевого жеребца, к которому другие боялись подходить. А Даглас вот… конь не был злым. Ему просто нужно было объяснить. И тогда он позволил себя оседлать. И нёсся к городу быстро, быстрее ветра, хотя и сам был уже не молод.

А назад Даглас ехал уже в экипаже целителя, надеясь, что не опоздает.

Дядя прожил ещё семь лет. И каждый год жизни обходился в тысячу золотых, которые пришлось занимать. Но и пускай.

Об этом долге Даглас не жалел.

И его уже почти выплатил.

— Туар вроде как мог и при дворе остаться. Как-никак родич королю… — Персиваль, к счастью, в душу не полез, да и в целом-то ничего, кажется, не заметил.

И к лучшему.

Не стоит обманывать себя заявлениями о дружбе. Нет у Дагласа друзей. И никогда-то не было.

— … но сам на фронт вызвался. Я бы вот тоже пошёл, — Персиваль чуть покачивался в седле. — А там и угораздило. Попали в засаду, в общем, говорят, что не сами собой, а сдали их. Тогда Пятый пехотный почти весь полёг, и кавалерийский тоже. Ну и про Туара думали, что всё… танерийцы магов в живых не оставляют. Да и наши тоже.

Даглас кивнул. Знал.

Да и кто не знал-то?

— Вот… а прошло месяца два и нашли его. Сам к людям вышел. Сперва чуть не прибили, приняли за оборванца. Туар всё это время по лесам скитался. То ли не помнил, кто и откуда, то ли просто вот… бывает, что от контузии мозги наизнанку выворачивает.

Бывает.

Целитель рассказывал. Как-то так получалось, что он, пожилой и спокойный тэр Урхо, разговаривал в основном с Дагласом. И о дяде, и о дедушке.

И о деньгах.

Отец вот страдал. Матушка плакала и тоже страдала. Дед угасал, окончательно утратив интерес к жизни. А кому-то было надо всем этим заниматься. У Дагласа худо-бедно получалось.

— Когда разобрались, что и вправду герцог, а не шпион, доставили во дворец, само собой… в общем, там и выяснилось, что у него с головой беда. Не, не буйный, но вбил себе в голову, что свиньи должны служить в армии.

— Это как?

— Ну, вроде создаст химер, чтоб как свиньи, но здоровые и злые. И чтоб на них огнемёты ставить. И что свиньи умные, хитрые, живучие… что свирепей зверя нет.

— Не скажу, что он не прав.

— Чего? — Персиваль привстал на стременах.

— Ты когда-нибудь с диким кабаном сталкивался?

— Не-а, — Персиваль покачал головой. — Мы на благородную дичь охотимся!

— Олени, что ли?

— А то…

— Олень — это другое. А свинья… матёрый секач и мага положить способен.

— Да ну!

— Ну да, — отозвался Даглас. — Он весит побольше твоего оленя, а нрав такой, что от охотника бегать не станет. Развернётся и на тебя пойдёт. Бивни у секачей острые, они ими землю копают, вот и точат, что твои клинки. Лошади брюхо на раз вспорет. Добавь толстую шкуру, которую не всякая пуля пробьёт. И слой жира под ней. В нём та, что пробьёт, в этом жиру увязнет намертво. Кость черепа толщиной с палец, куда там броне. И живучесть при том удивительная.

— Как-то это звучит… — Персиваль поёжился.

— А то. Ещё они умные. Кабан — не волк, его флажками не обложишь. Сметёт и не заметит. С него станется по дуге охотника обойти и сзади ударить. Так что прав твой герцог.

— Да не мой он… и вообще, я только со слов отца знаю. Он тогда ещё при дворе служил. Ну и говорил, что этот вот герцог, что перемкнуло его крепко на свиньях. Что ни о чём другом говорить не мог. Над ним и начали потешаться. Потом и откровенно. А он бесился и на дуэль, значится, весельчаков, вызывал. А вот как боец он отличный оказался. Только остановиться не умел. Прям как кабан твой… в общем, после пятого трупа король лично запретил ему участвовать в дуэлях. Вроде как война идёт, а маги не врага бьют, а друг друга.

Об этом постановлении, в своё время наделавшем немало шуму, Персиваль читал. И в данном случае, честно говоря, был совершенно с государем согласен. Вопросы чести можно отложить и на послевоенное время. Или вообще решать как-то иначе, что ли.

— Но кличка прижилась. И так-то… народ у нас порой… перебарщивает, — Персиваль покрутил рукой. — Посмеивались. Шуточки шутили… вот… ну он тогда и уехал.

— Сюда.

— Ага. Тут аккурат с Каэрами несчастье приключилось, вот король и отослал, чтоб, значит, за комиссией следил и вообще. Думал, что на свежем воздухе мозги у родственничка нормально заработают. Или просто спровадил от греха подальше. А тот возьми и останься.

Разумно.

Даглас и сам бы остался.

А что,