предвкушения или страха, я уже не различала.

И вот тогда я это почувствовала.

***

По венам прокатилась волна жара. Приятная, пульсирующая, как будто кто-то влил в мою кровь расплавленное золото. Сердце забилось быстрее, тяжелее — как боевой барабан перед битвой — и я почувствовала каждый удар в груди, в горле, в кончиках пальцев.

Дыхание участилось.

И где-то глубоко внутри что-то проснулось окончательно.

Охота. Добыча. Власть.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впились в ладони.

Контроль, Мейв. Тебе нужен контроль. Это не ты. Это магия. Древняя, тёмная магия, которую ты не просила.

Но часть меня — та тёмная, голодная часть — шептала обратное.

Это ты. Всегда была. Просто теперь у тебя есть когти.

Лира открыла дверь.

— Стража! — голос прозвучал встревоженно, убедительно. — Быстрее! Миледи плохо! Она упала!

Секунда тишины.

Потом — шаги. Быстрые, тяжёлые, два набора военных сапог по каменному полу.

— Что случилось?!

— Где она?!

Дверь распахнулась шире.

Я задержала дыхание, прижимаясь к стене.

Двое стражников ворвались внутрь — высокий блондин с военной выправкой первым, коротко стриженный брюнет со шрамом через бровь следом. Оба в кожаной броне, с мечами на поясах, с тревогой на лицах.

— Миледи О'Коннор! — Блондин оглядывался, рука инстинктивно потянулась к эфесу меча. — Где вы?!

Сейчас.

Я шагнула из-за двери — быстро, бесшумно — и моя правая рука выстрелила вперёд, пальцы сомкнулись на запястье блондина.

Он начал разворачиваться — инстинкты воина сработали мгновенно.

Но я была быстрее.

Левая рука метнулась к брюнету, обвилась вокруг его шеи сзади — пальцы легли на горячую кожу, нашли пульс, бьющийся слишком быстро.

Контакт.

Мир взорвался ощущениями.

Разряд ударил по обеим рукам одновременно — обжигающий, пульсирующий, как электрический ток, пущенный прямо в вены. Я почувствовала их — обоих — как будто их сознания внезапно распахнулись передо мной, обнажённые и уязвимые.

Страх — острый, режущий.

Шок — холодный, парализующий.

И под всем этим — магию. Их магию. Не слабую, как у Лиры, а сильную, горячую, вкусную, пульсирующую в их жилах, как хорошее вино.

Во мне взвыл голод.

Попробовать? Выпить? Так давно не пили настоящую силу!

— Нет, — прошипела я мысленно, задавливая этот порыв. — Только воля. Не пить. Только подчинить!

Их магия вспыхнула — две волны защиты, инстинктивные барьеры, поднявшиеся автоматически, пытающиеся оттолкнуть моё вторжение.

Но то, что поднялось во мне, было голоднее, яростнее, древнее.

Нити силы вырвались из моих ладоней — тонкие, почти невидимые, но ощутимые всем телом — проникли сквозь их кожу, потянулись глубже, к сознанию, к воле, к той части, что делала их ими.

Блондин застонал.

Низко. Хрипло. Звук был полон чего-то тёмного, первобытного.

И этот звук отдался между моих бёдер — предательски, постыдно, заставив что-то там сжаться от внезапного, острого желания.

Нет. Не сейчас. Боже, не сейчас.

Но моё тело не слушало разум.

Я почувствовала, как грудь напряглась под грубой тканью туники, как кожа покрылась мурашками, как волна жара прокатилась по позвоночнику и опустилась ниже, осела в животе тяжёлым, пульсирующим теплом.

Магия лианан ши связана с сексуальностью. Подчинение — это интимность. Власть над волей — это соблазнение.

И моё тело реагирует, как будто я не подчиняю их, а трахаю.

Мысль была отвратительной. И возбуждающей одновременно.

Что со мной не так? Какого чёрта со мной творится?

Блондин рванулся, пытаясь вырвать руку из моей хватки — сильный, обученный, не привыкший сдаваться.

Я сжала сильнее — инстинктивно, жёстче, чем планировала — и ногти впились в его кожу. Я почувствовала, как под ними лопнули капилляры, как горячая влага — его кровь — коснулась моих пальцев.

И магия хлынула глубже, жадно, словно кровь была приглашением, открытой дверью.

Его барьер затрещал, начал рушиться под натиском.

Я толкнула ещё — вложила всю свою волю, весь тот холодный, безжалостный контроль, которым пользовалась на переговорах, когда нужно было сломить противника одним взглядом и заставить его подписать невыгодный контракт.

Подчинись. Ты мой. Перестань сопротивляться. Это бесполезно.

И он сломался.

Я почувствовала это — как его воля рухнула под натиском моей, как невидимые нити обвились вокруг его сознания, легли тяжёлым одеялом, придавили, заставили замолчать ту часть, что кричала: Нет, это неправильно, борись!

Его зрачки расширились — медленно, неумолимо, как чернильное пятно, растекающееся по бумаге — поглотили голубую радужку, оставив только чёрные провалы, в которых отражалось моё лицо.

Дыхание сбилось, стало частым, поверхностным. Губы приоткрылись. И он посмотрел на меня.

По-другому.

Не с пустотой, как Лира. Не как марионетка на ниточках. Взгляд был живым. Полным эмоций. Но не тех, что должны были быть. Не страха. Не гнева.

А жажды.

О боже. О нет. Не это.

Его рука дёрнулась — не пытаясь вырваться, не защищаясь.

Потянулась ко мне.

К моему лицу.

Пальцы были в дюйме от моей щеки, я чувствовала жар, исходящий от них, видела, как они дрожат от сдерживаемого желания коснуться, погладить, присвоить.

Словно я была единственным источником света в его мире, и он жаждал прикоснуться к этому свету больше, чем дышать.

Одержимость. Я создала одержимость.

Паника и отвращение к себе вспыхнули острее.

— Не трогать, — приказала я резко, вкладывая всю волю в слова. — Не двигаться. Стоять на месте.

Его рука замерла в воздухе — в дюйме от моей щеки.

Задрожала.

Я видела, как напряглись мускулы на его предплечье, как побелели костяшки пальцев от усилия сопротивляться моему приказу, от отчаянного желания ослушаться и коснуться меня всё равно.

Борьба между одержимостью и моей волей была почти осязаемой — я чувствовала её, как чувствуешь электричество в воздухе перед грозой.

Но моя воля была сильнее.

Его рука медленно, опустилась вдоль тела.

Но взгляд остался — тёмный, голодный, полный обещаний того, что он хочет сделать, если я только позволю.

Господи Иисусе. Что я наделала?

Брюнет сопротивлялся дольше — воин, обученный, с более сильной магией, с железной волей, выкованной годами службы.

Его магия била волнами — отчаянными, яростными — пыталась сбросить мою хватку, разорвать нити, которыми я обвила его сознание.

Моя левая рука всё ещё лежала на его шее — пальцы на горячей, вспотевшей коже, большой палец на пульсе, бьющемся так быстро, что я сбилась со счёта.

Я почувствовала, как он глотнул под моей ладонью, как напряглись мышцы, как всё его тело собралось, готовясь к последней отчаянной атаке.

Воин. Он не сдастся легко. Но он сдастся.

Я наклонилась