Мы учимся по десять часов в день, оттачивая движения, причем Сережа стонет на тему того, что строевая подготовка не такая жестокая была, но мы хихикаем, то есть и я, и Любава. Но как все-таки она бережно со мной обходится, это просто чудо какое-то. Очень ласково, как будто я маленькая очень, и от этого иногда хочется плакать. Потому что подобное я испытываю впервые в жизни. Мамочка, что странно, понимает меня даже очень хорошо.

Наряды… Наряды… Статус у нас с Сережей специфический: мы и лекари, и воины, и к боярам относимся, потому что мама, — значит, наряд должен эти статусы отражать. А платье, между прочим, килограмм десять весит, я такое вообще на себе не уволоку! Именно поэтому я начинаю думать, как бы не пойти на бал, хотя хочется же, а Сережа…

— Ну, попробуй сейчас, — что-то сделав с платьем, предлагает мне мой любимый, и я обреченно лезу в этот пыточный станок.

— Ты что сделал? — удивляюсь я, совсем не почувствовав на себе эту тяжесть.

— Ну, у нас укладка имеет оберег, который ее легче делает, — объясняет Сережа. — Вот я заказал аналогичный для платья. Неужели ты думаешь, что такая проблема только у тебя? Милалике на себе не меньше таскать придется!

— Ты… ты… — у меня вообще слов нет, поэтому я его просто целую и обнимаю.

— Ну это же для тебя… — негромко говорит мне мой самый любимый на свете человек. — А что может быть важнее тебя?

— Я сейчас плакать буду, — предупреждаю его.

Действительно, очень хочется плакать, потому что эмоции просто деть некуда. Со мной все так ласково обходятся, что мне на душе просто очень тепло становится. И сестренка, и мамочка, и вот Сережа. От этого я ощущаю себя какой-то очень важной, сразу же успокаиваясь и не беспокоясь уже по поводу бала.

А вот совсем неожиданно оказывается, что больницу Евлампий все-таки создал. Так что теперь люди будут знать, куда за помощью идти, ну и карета скорой будет. Не сразу, конечно, но скоро будет. А вот царев лекарь уже оценил, как комфортно работать на базе больницы, поэтому нам за идею благодарен. Пока что доставка в больницу происходит самоходом, но мы этот вопрос, конечно, решим.

А пока надо готовиться к выезду на бал, учитывая, что на него собирают всех учеников со всех школ царства. То есть будут и мальчики, и девочки, и Любава наша…

Итак, бал. Чего я только себе за это время дрессировки не напредставлял, но все оказывается значительно проще: огромный зал, по стенам зеркала сплошные и толпы народа в нем. Укладку я оставляю у обеденного стола, длинного, на всю залу, по-моему. Ну, там можно будет пожр… принять пищу в перерыве. Ну а пока я веду мою Вареньку вдоль этих зеркальных стен, и как-то мне не по себе.

— Страшно, — признается моя любимая, — непонятно с чего, кстати.

— Ну пойдем посмотрим на это… — негромко предлагаю я, мигрируя к укладке.

В этот момент к нам подходит Евлампий. Он внимательно смотрит на Варю, затем на меня и вздыхает. То есть лекарь видит: что-то нехорошо, но не знает, как к проблеме подойти, чтобы нас в чем-то убедить.

— Сергей, — наконец говорит царев лекарь, — я дам сейчас и тебе, и невесте твоей отвар. Вам станет легче, но после бала надо будет поговорить.

— Проблема взрослости? — интересуюсь я, считая, что понял, почему нехорошо.

— Да, — кивает он. — У Милалики похожая, так что общаться надо будет вместе.

— Несмешно, — констатирует Варенька, до которой доходит суть проблемы.

Выпив терпкого отвара, я благодарно киваю коллеге, задумавшись о корне проблем. А корень простой — память у нас много чего содержит, и вот это «много чего» перегружает мозг, на такие объемы еще пока не рассчитанный. Он, конечно, пыхтит и тужится, но столько связей построить не способен, отчего у нас в ближайшее время возможны проблемы. Кроме того, пока мы еще дети, к лечению нас не допустят. По очень многим причинам, перебирать которые еще раз не стоит, но до окончания школы наши перстни лишь красивая побрякушка. Мама сказала, что возлагать ответственность на детей противно самой сути Тридевятого, потому имеем, что имеем.

Что теперь делать, совершенно непонятно, но, возможно, у Евлампия есть рецепт. А пока на бал прибывает царская чета в полном составе. Величественно вышагивающие царь с царицей сопровождаются Милаликой с тезкой, при этом стражи вокруг как грязи. Она, эта стража, и реагирует на что-то произошедшее с царевной и царевичем. Хотя, судя по Вареньке, я понимаю, что именно: растопырило царевну, как совсем недавно любимую мою.

Это, кстати, говорит о том, что решать надо довольно срочно, потому что хорошо для наших девочек это не закончится. Ну а пока у нас сначала приветственное слово, а потом танцы. Приветственное слово я привычно пропускаю мимо ушей, отмечая, что проблемных пар у нас, похоже, только две: царевна с женихом и я с Варей. Интересно, с чем это связано?

Звучит музыка, и я увлекаю мою Вареньку в кружение и притопывание. Все-таки огромное это удовольствие — кружить любимую в танце. Лететь, будто на крыльях… И сама она такая счастливая, что я эти мгновения, наверное, на всю жизнь запомню. Мы кружим, рядом кружит и царевна с женихом, такая же счастливая, как Варенька моя, еще девчонки и мальчишки, перезнакомившиеся уже. И есть у меня ощущение такое…

Такое ощущение, что отделен я от этих веселящихся детей гранью какой-то невидимой, отчего грустно сразу же становится, но я грусти своей не показываю: незачем портить любимой ее первый бал. Поэтому мы радостно кружим, пока не заканчивается танец. Варенька увлекает меня к столу, тянется к бокалу…

— Знаешь, — говорит она мне, — все здорово, но ощущение странное.

— Будто мы в стороне? — киваю я, потому что любимую не обманешь. — Это память наша виновата…

— И у вас та же проблема, — слышу я голос тезки.

Посмотрев налево, обнаруживаю его с царевной, активно с кем-то общающейся в данный момент. Что-то мне не нравится в том, как Милалика выглядит, что-то есть в этом необычное, но знакомое.

— И у нас, —