и гвалт был слышен издалека. Видя такой энтузиазм, наше начальство плюнуло на все это слюной, ибо важен и нужен был результат. Целый день по части слышались дикие крики и матюки.

– Придурок, ты не в ту сторону крутишь трамблер!

– Пошел на х… ты сам придурок, тут нужно против часовой стрелки…

– Сука-а, ты мне палец ключом придавил…

– Скотина, зачем ты этот болт открутил, я его с трудом полчаса закручивал?!

– А-а-а, какая падла на меня сверху харкнула, твари, животные…

– Вы все мрази и животные! У вас совести совсем нет. Можно не пердеть под нос, я же не могу отвернуться, я же кручу гайку…

Да, дорогой читатель. Как автор, я тут совсем не деликатен, но это оказалась правда жизни, и, может быть, в этом и есть вся правда, и подслушанная, и подсмотренная непосредственность.

Я умышленно не стал мешать ребятам, которые с рвением бросились проявлять себя.

Надо сказать, что к вечеру им кое-как удалось завести несчастную машину, причем с толкача. В этом я тоже принимал участие, и они уехали забирать ребят с секретов, чтобы поставить новую смену.

Прибыли ребята, которые сменились.

– Ну как вам новая машина, парни? – спросил я их, ожидая слова благодарности.

– Да пошли вы все в жопу со своей машиной. Мало того, что мы сутки простояли в секрете, так еще полдороги пришлось толкать жопами вашу сраную, долбаную машину вместе с придурками-мастерами, которые всю дорогу ругались. Придурки и идиоты!

Я опешил. Как так?

Придя в расположение, я заметил, что все горе-мастера лежали каждый на своей койке молча, отвернувшись к стенке, и усиленно делали вид, что заняты своими телефонами.

– Ну как дела парни, все в порядке? – спросил я, надеясь поехидничать.

Невразумительное бурчание было мне ответом.

Каково же было мое изумление, когда я увидел горемыку-аппарат. Раскрыты все двери, разбросаны повсюду инструменты, запчасти, катушки зажигания, провода, раскурочен моторный отсек, вырваны провода и еще чего-то. Вокруг понемногу собирались остальные любопытствующие личности.

– Ну что там, как дела у наших героев-мастеров? – послышался издалека голос комбата, радующегося заранее тому, что у батальона появился транспорт вместо разбитой единицы.

Жаль, что я не додумался сфотографировать его лицо.

Подойдя ближе, он вдруг громко крякнул от удивления, как настоящий утиный селезень. Воцарилась гробовая тишина. Кое-кто, кто получил амнистию с гауптвахты, судорожно засучили ногами, в надежде на то, чтоб быстро скрыться. Это им не удалось. Ярость комбата вернула их назад.

– Какого х… вам амнистию! Все назад, сукины дети, в камеру. Я вам всем покажу! Где эти мерзавцы? Они что натворили?

Весь красный с лица, проглатывая слова, комбат был страшен в гневе. Еле удалось его успокоить, пообещав ему, что завтра машина будет на ходу.

С разбитой машины я при комбате слил 15 литров бензина. Десять я отдал водителю желтой «буханки», а пять литров оставил для «жигуля».

Да-а-а, подумалось мне, таких помощников мне не нужно. «Старшина, хочешь мы тебе поможем с жигуленком?» Чтоб духа вашего близко не было! И близко чтоб не подходили.

Делая диагностику, единственное, что я им поручил, так это то, чтобы по списку, точь-в-точь они доставили мне запчасти.

Вот так и закончился наш день в трудах и заботах, дорогой читатель.

Только были слышны причитания комбата, который все охал и ахал!

Как оказалось, этот Серега (Пиноккио) на гражданке утопил его трактор.

Единственное чему я искренне возрадовался, так это тому, что они не попросили танк отремонтировать. И для меня это была действительно большая радость. А я приложу все силы, чтобы этого не произошло.

Глава тридцать пятая

Чучело-мяучело

Хочется рассказать и о том, что в какой-то момент командованию пришло в голову попытаться обмануть противника. А он, видимо, по их мнению, был настолько глуп, что мог поверить в то, что было задумано сделать. Это при наличии такой точной техники, как квадрокоптеры, всевозможные спутники, время пролета которых постоянно вывешивал на дверях штаб. Постоянные истерические визги, которые мы слышали:

– Всем быть в укрытии, не высовываться!

Это при всем при том, что многим им же самим на эту маскировку было наплевать. Конечно же и у меня, как и у многих бойцов, такой вот лицемерный подход вызывал как минимум усмешку.

Тем не менее мне поступило предложение сделать из старой военной формы муляжи, чучела для ложных позиций. Что ж, приказ есть приказ, и я принялся за дело.

Надо сказать, что уже через несколько часов моей усиленной творческой работы чучела были готовы. Сделал я их несколько штук, и к ним приходили многие бойцы, чтобы сфотографироваться на память. Потом прибыла машина и увезла их на свое постоянное место дислокации.

Глава тридцать шестая

А мы живем и сражаемся

Разрыв снаряда, осколки которого пролетели совсем рядом, был по счету третьим. Первые два снаряда взбудоражили всех, ну а третий нашел свои цели.

В то время ребята из ПТУРов были в районе разбитых казарм, и шрапнель от разорвавшегося неподалеку снаряда настигла их. Я явно услышал знакомый свист уже пролетающего мимо осколка. Как всегда, в голове промелькнула мысль – кланяться поздно, осколок улетел уже далеко.

Здание хорошо тряхнуло, и все же я соизволил спуститься на первый этаж. Сверху скатились кубарем ребята. Один из них держался за голову, это был Серега (Пиноккио), а у второго, Даниила, из плеча сочилась кровь. Осколок залетел в сустав плеча.

Где-то за зданием, у казарм дико закричали:

– Врачааа, докторааа, санитараааа…

Это за зданием накрыло наших ребят.

И опять мой сын Отар помчался со всех ног к раненым.

Сергей Каштан, которого я знал еще с Макеевки, со своим отцом были все время рядом, но на этот раз отца с ним не было. И случилась беда. Две шрапнели попали ему в голову и застряли в мозге. Наша машина помчалась в госпиталь. Первая остановка сердца была на месте попадания снаряда, вторая и третья уже в машине по дороге в госпиталь. Но Отару удавалось каждый раз запускать сердце парню. Во всяком случае уже в госпитале парня подключили к аппарату ИВЛ. Он выжил и был эвакуирован, где ему должны были сделать операцию.

– Старшина, – услышал я за спиной, – спасибо тебе за такого сына, спасибо Отару!

Это был отец Сережи. Мне было жаль его. Почерневший с лица – горю его не было предела. Теперь вся надежда только на врачей.

Да, мне подумалось о том, что нет ничего страшнее, чем переживать за