переболеет Сережа любовью этой дурной и успокоится. А он, горемычный, только совершеннолетия ждал, чтобы в наследство отца вступить. Потом я о том узнала, что хотел после этого непременно жениться на матери твоей. Но Миланья не дожила пары недель до этого дня. Померла.

— Какая печальная история, — вздохнула я.

— И не говори, Глаша. Хоть и незаконнорожденная, а все же внучка ты мне. Но долгое время я не могла принять это. Раздражалась только от одного твоего вида. Не могла любить тебя, потому что от девки крепостной ты на свет появилась.

— Я поэтому в вашем доме воспитывалась, Евлампия Романовна?

— Да, милая. Как Миланья умерла, Серёжа как с цепи сорвался. Привез тебя из деревни и потребовал, чтобы ты жила в этом доме как барышня. Очень он убивался по матери твоей, так всю жизнь, похоже, только её и любил, горемычную. Потому-то ты и жила с нами, и одевали тебя дорого, и гувернеры, и няньки у тебя самые лучшие были. Перечить сыну я не могла. Он тут уже всего хозяином стал. Любил он тебя безмерно, баловал. Только в одном уступил мне: никто не знал, что ты его дочь. Всем говорили, что просто воспитанница наша. Все же ему надобно было жениться и официальных наследников завести, и лишний позор был не к месту.

— А я думала, что это Ольга Алексеевна меня взяла для игр с её дочкой Настей.

Я помнила, что это говорил мне дед Игнат.

— Нет. Ольга всегда против тебя была. От одного твоего вида она в гнев крайний приходила. Чувствовала, что Серёжа тебя больше всех любит. А её он и не любил никогда, женился, чтобы наследников народить. Да и к Насте холоден был, хотя она ведь тоже его дочкой была. И Ольга чувствовала всё это, потому и ненавидела тебя люто и меня против тебя настраивала.

— Ясно, — кивнула я.

Вроде всё логично. Редко когда мачехи любили своих падчериц.

— А потом, когда Серёжа при смерти был. Он же служил, пока не женился на Ольге, да на Кавказе его несколько раз ранили. Потому и не прожил долго. Так перед смертью он с меня слово взял, что позабочусь я о тебе. Замуж выдам за хорошего человека, состоятельного и преданного за тобой дам. Я и пообещала. Тебе тогда пятнадцать лет было. Но после его смерти Ольга пуще прежнего на тебя взъелась. И когда вы с Николаем сбежали, тогда такой крик устроила, вопила что позор на всё семейство ляжет, что я и сама испугалась. Послушала её, и потому и прогнала тебя из дому. Думала, так лучше для всех будет. Дальше-то знаешь.

— Знаю.

Дальше меня выдали, беременную за кузнеца Степана Осипова, и всё позабыли, что я старшая дочка Сергея Владимировича.

История жизни Глаши оказалась очень печальной, как, впрочем, и её матери. Я вздохнула.

— А на той неделе он приснился мне. Серёжа. И так смотрел на меня, что поняла я, что виновата перед тобой, внученька, сильно виновата.

Евлампия Романовна закашлялась, видимо, трудно ей было говорить всё это.

Я быстро встала и подала ей напиться воды. Она поблагодарила и снова откинулась на подушку.

— Прости меня, Глаша, если сможешь. Виновата я во всём перед тобой. Так долго тебя в крепостных держала, внучку свою родную. Думала, верно поступаю, ан нет, сердце всю жизнь место себе не находило.

— Сейчас уже что говорить. Дело прошлое. И зла я на вас не держу, Евлампия Романовна.

Я говорила искренне. Может, прежняя Глаша и обижалась бы на старую барыню, но я точно нет. За то время, что я была знакома с ней, я видела от нее только хорошее. Даже в первый день как я появилась в усадьбе полгода назад, она защитила меня от приказчика и дала работу на птичнике. А потом поверила в меня, и денег на обустройство дела дала, и вольные.

— Там на столе вольные, возьми внучка. Для мужа и деток твоих остальных, как я и обещала. Успела я, Слава Богу, выправить их.

— Благодарю.

— А ещё сегодня дам распоряжение поверенному, чтобы птичник и всю живность в нём тебе в наследство оставить. Хоть немного свой грех перед Серёжей искуплю.

— Ох, — я даже опешила.

— Всё же внучка ты моя, Глаша. Да и вижу тепереча, что хорошая ты девка выросла. Толк из тебя будет. Прости меня за всё.

Я не сдержалась и обняла старую барыню. Мы с ней по родному поцеловались и обнялись.

Вышла я от бабушки, именно так отныне попросила называть её Евлампия Романовна, спустя два часа. В коридоре наткнулась на Ольгу Алексеевну, которая нервно мерила ногами пол перед спальней старой барыни. Мачеха вдруг накинулась на меня с бранными словами:

— Прощелыга наглая! И когда это ты, девка дворовая, успела в доверие Евлампии Романовны втереться? Смотри-ка, по три часа тебя у себя принимает!

— А вас, видать, бабушка, не хочет видеть. Потому так и злитесь? — ехидно спросила я.

Отчего-то хотелось наговорить этой великосветской дамочке кучу гадких слов: за её козни против Глаши и за то, что она наплевала на волю покойного мужа. Я вдург представила, как могла бы сложиться жизнь Глаши, если бы её тогда не выгнали, как ненужную собачонку из дома отца, ее бабушка и грымза-мачеха. Глаша могла бы и барыней теперь быть, и замужем не за кузнецом.

Но я вдруг осознала, что даже рада, что так всё вышло. Ведь теперь я точно знала, что Степана я любила и не хотела никого другого. Даже представить не могла на месте своего мужа другого мужчину.

— Ты, блудница вавилонская, ещё смеешь свой поганый рот открывать? Забыла своё место, холопка?

— Я не ваша холопка, — процедила я ей в лицо. — Бабушка мне вольную давно дала, если вы не в курсе. Так что отойдите с дороги и дайте мне пройти. Мне некогда.

Совсем не хотелось продолжать ругань с этой вредной тёткой.

— И как тебе удаётся всем голову замутить, Глашка? И Николай едва не оступился, когда ты его, потаскушка, соблазняла. Ладно, вовремя тётка его остановила. И сейчас наверняка гадости Евлампии Романовне про нас говорила.

— Зря ядом брызжете, Ольга Алексеевна. Мой отец любил мою мать и меня. А вас терпел только. Наследника вы ему так и не подарили, как ни тужились. Так что