женщина, черные волосы прилипли к вспотевшему лбу. Грудная клетка распахнута, ребра раздвинуты, словно крылья, на всеобщее обозрение. Нутро зияло пустотой, лишь кровоподтеки отмечали то, что было изъято. Сердце лежало у ее ног. Выброшенное, как только она перестала быть источником того, ради чего ее держали живой.

Я потерла болезненное место на плече, вспомнив два разных укуса, вонзившихся когда-то в эту точку, – каждый был памятен по-своему.

Голоса вокруг начали меняться. Это был уже не шум толпы, не разговоры – даже не возмущенный ропот. Это было хлюпанье, разрывание, жевание.

– Смотри, – прозвучал голос.

Мертвый, остекленевший взгляд женщины вдруг ожил, зрачок медленно скользнул по белку, чтобы остановиться на мне. Она беззвучно шевельнула губами.

– Что тебе нужно? – Мой голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь чавкающие звуки, сквозь толпу тел, меня словно пытались оттянуть прочь. – Скажи! Я хочу помочь!

Даже когда я кричала ей, звук заглушался, будто его обволакивала вата. Я вскарабкалась на груду мусора, тот хрустел и ломался под ногами, рассыпаясь под тяжестью.

– Я хочу помочь! – крикнула я снова, наконец оказавшись с женщиной на одном уровне.

– Ты хочешь помочь? – беззвучно прошептали ее губы.

В ухе затрещало и зашипело. Я, дрожа, взмолилась:

– Позволь мне.

– Помоги себе.

Ее руки метнулись вперед, жар опалил кожу, когда она вцепилась мне в лицо и притянула к себе. Ее бледные глаза остановились на моих, брови напряженно свелись к переносице. Ее хватка была сродни материнской – болезненной, но от любви, от страха за меня.

– Отныне и навсегда. Даже в смерти.

Раздался оглушительный треск. Он шел прямо из-под моих ног. Я дернулась, пытаясь вырваться, но ее пальцы впились в меня, словно корни сорной травы. Алый свет заполнил периферию зрения – жар исходил уже не только из-под ее пальцев, но из-под ступней, со спины, из самого воздуха в моих легких.

– Проснись.

Мой собственный голос разорвал тишину воплем, достойным безумия или предсмертного хрипа. Огонь вокруг обжигал нашу плоть.

– Проснись!

В мои виски впились пальцы, яростно тряся голову, будто это могло разогнать дурман.

Все ныло – от макушки до кончиков онемевших пальцев на ногах. Когда я открыла глаза, передо мной оказалась другая пара глаз. В них на миг вспыхнула обнаженная уязвимость, напряженность, которую не скрыть, – но она исчезла быстрее, чем испаряется крепкий спирт.

Стук в голове исходил то ли от дикой головной боли, то ли от хватки Люки, вцепившегося мне в виски. По его щеке стекала черная капля, старый шрам пересекали три линии, обнажая демона, прятавшегося прямо под кожей.

Я подняла дрожащую руку – под ногтями черная засохшая корка.

Он не назвал меня по имени, не стал утешать. Единственным, что удерживало меня в реальности, была его хватка, будто он держал за шкирку дикого зверя.

– Не возьмешь себя в руки – лишишься головы. – Он дернул мою голову, когда понял, что я пришла в себя.

Отшатнулась, оглядываясь. Я была на площади, может, в квартале или двух от лавки.

– Где Сайлас?

Я отпрянула, всем телом жаждая расстояния.

– Он занят, – ровно сказал Люка, вновь делая шаг ко мне.

– Не подходи!

Моя рука взметнулась в его сторону. Он поймал мое запястье на лету.

– Ты собственными руками себя загубишь, если не примешь помощь.

– Мне не нужна твоя помощь.

– Ты больше не можешь позволить себе подобную разборчивость. Станешь ли ты отвергать мою помощь или помощь кого-то, кого считаешь более добрым, – итог будет один. Превратишься в прах. Ты скрываешь свои раны лучше многих. – Это прозвучало почти как комплимент. – Твое Гнездо может даже не заметить, пока не станет слишком поздно.

– Поздно было еще до того, как они появились. Для меня всегда было слишком поздно.

– Только если ты сама это допустишь.

Я плюнула ему в лицо. В следующий миг я уже болталась у него на плече.

– Оставь меня! – Я колотила кулаками по его спине, мой крик, сорвавшись, разбился о кирпичные стены пустынной площади. Я выла, пока в горле не осталось лишь хриплое, сухое скрежетание, истощенное тщетностью попыток быть услышанной.

Спирт обжег царапину на ноге, с легким шипением впитавшись в вату.

– Прикуси язык, – пробурчал Джон. – Тебе повезло, что это всего пара ссадин.

Я ерзала на стуле у кухонного стола, сидя рядом с Джоном и сумкой с домашней аптечкой, любезно предоставленной Эдит. Он держал мою ногу, изучая порезы и синяки, оставшиеся после ночной вылазки.

Хотя я надеялась, что это был лишь сон, доказательства – грязь от прикосновений Люки под ногтями – говорили, что все происходило наяву.

– Это не везение, – поправила я.

Джон приподнял бровь, и я съежилась от этого взгляда. Он проверил мое плечо, затем руки. Закатал рукав, обнажив воспаленную россыпь следов в сгибе локтя. Лицо Джона мгновенно изменилось, и я резко натянула рукав обратно.

– Тебя это не беспокоит? – Джон сжал мою руку, не позволяя ее отдернуть.

– Нет. С чего бы?

Я оттолкнула его ладонь и встала.

– Твой лунатизм, да еще и разозленное тобой Гнездо – разве тебя не тревожит, что они могут ответить?

– Вряд ли, зная, что одного пореза хватит, чтобы превратить их в пепел для моего весеннего сада, – пробормотала я, хватая с вешалки свое пальто и выскальзывая из комнаты.

Я велела всем не снимать кольца – не из паранойи, а просто из предосторожности.

В гостиной собралось больше девушек, чем обычно. Мое появление заставило группу разойтись, стоило им заметить меня краем глаза. Ребекка, в отличие от остальных, не спешила уходить. Она лишь успокаивающе сжала руку Аделины, прежде чем та тоже упорхнула.

– Неспокойная ночь? – приподняв бровь, спросила Ребекка, отпивая из своей кружки ручной работы черный кофе.

– Что-то вроде того. – Я натянула плед на плечи и уселась на диван напротив. Волосы оставались еще влажными после ночной вылазки. Я даже не сменила одежду на домашнюю, прежде чем свалиться без сил на кухне.

– Так что же не давало тебе спать почти всю ночь? – спросила она. Ее темно-карие глаза всегда были такими невозмутимыми, будто она знала ответы еще до того, как задавала вопросы.

– Слишком много мыслей в голове. – Мое дыхание замедлилось, отяжелевшее от усталости, словно я плыла сквозь этот разговор.

– Полагаю, это неизбежно, когда ты сама становишься Матерью, пусть даже и остаешься человеком, – усмехнулась она.

– А что был за сбор? Разбежались так, будто я чуму занесла.

Ребекка не спешила с ответом. Она смаковала утренний кофе, потягивая его