31

Сегодня у меня день рождения. Мне тринадцать. Теперь я подросток. Видимо, того и гляди превращусь в козлину.

Каждый год у нас есть традиция: я залезаю на столб с уличными указателями возле дома и подтягиваюсь, чтобы сесть прямо на указатель, а папа меня фотографирует. Наверху на столбе тех указателей два: сверху «Улица Пейдж», под ней «Улица Мальборо».

Если сесть на табличку «Мальборо» и упереться коленями снизу в табличку «Пейдж», удастся удержаться и не свалиться. Когда я был маленький, мама от этого сходила с ума, боялась, что я сорвусь, размозжу себе череп, и вы только подумайте – не дожить до следующего дня рождения, потому что отец настаивает, чтобы ты вытворял вот эти глупости. Сегодня я скрещиваю руки на груди и позирую, глядя вниз на отца с фотоаппаратом посреди улицы. У нас в коридоре у боковой двери висит целая серия таких снимков за каждый год. Томми перестал в них участвовать много лет назад.

На день рождения у меня всегда торт-мороженое из «Карвела», и мама, пока зажигает свечи, рассказывает мне и папе, как я однажды сказал, что ни за что не хочу становиться подростком.

– Ты это помнишь?

– Нет, – говорю я.

– Кажется, это было несколько лет назад. Томми тогда было около четырнадцати, он взялся чудить, и, конечно, вы с отцом сцепились, кричали друг на друга, он говорил, что сбежит из дома и что ненавидит нас, я расстроилась и расплакалась, а следом расстроился ты и убежал к себе в комнату, а когда я пришла тебя утешать, ты сказал, что ни за что не хочешь становиться подростком, но дал мне слово мне, что, когда все-таки станешь, не будешь с нами вредничать и произносить такие обидные слова.

Она зажигает последнюю свечку и придвигает торт ко мне.

– Я, Нини, ловлю тебя на слове, – говорит она.

Уму непостижимо, она опять это вспомнила. Как будто они оба знают, что я изменюсь, и не хотят этого, и я тоже не хочу, но мы все понимаем, что это случится. И это паршиво. Но сегодня без разницы, потому что мы втроем стоим вокруг моего торта, все улыбаемся, и родители снова выглядят счастливыми.

– А теперь загадывай желание и задувай свечи, – говорит мама. Я загадываю сразу несколько.

Хочу, чтобы время остановилось. Хочу сохранить это мгновение в бутылке, как у Джима Кроче. Хочу, чтобы мама не передумала и не стала снова собирать чемодан. И задуваю свечи.

После торта открываю подарок. Это книги. Опять. Похоже, они забыли, что я хотел проигрыватель.

– Мы выбирали их вместе, – говорит мама.

Ура! Именно то, что хочет каждый ребенок на тринадцатилетие. И названия одно скучнее другого: «И восходит солнце», «Прощай, оружие», «По ком звонит колокол». Пока что подростковая жизнь начинается хреново.

– Мы подумали, раз тебе понравился «Старик и море», то и эти, наверное, придутся, – говорит папа.

Сомневаюсь, но, конечно, ничего не говорю. Делаю вид, будто рад, и обнимаю маму с папой.

После ужина я лежу на кровати, просто валяюсь, гляжу в потолок, а не в окно, где раньше был наш клен, потому что клена больше нет. Не слушаю музыку, потому что мне не подарили проигрыватель, и по всем причинам, которые уже объяснил, точно не читаю ничего из моих новых книг. Было такое настроение, когда хочется просто быть одному, в тишине, и выключить голову.

И вот я наконец встал и почувствовал себя по-другому. Все началось с того, что я взял с кровати подушку. Это маленькая подушка с Человеком-пауком, которую мне подарили на девять лет, это теперь кажется очень давно. Ее для меня на самом деле смастерил один мальчик, с которым я больше не дружу. Его мама была помешана на рукоделии и вместе с Клубом матерей в школе шила одеяла, которые каждый год на Рождество отдавали бедным. Когда я развернул подушку на празднике, этот парень извинился за такой жалкий подарок, сказал, что мама его заставила, что она делала почти всё сама – набивала ватой, сшивала, – но рисунок Человека-паука, который стреляет паутиной, и надпись «С днем рождения от Паука» были его идеей, и мы оба тогда сошлись во мнениях, что Человек-паук вообще-то крут.

Сперва, когда мне ее только подарили, эта штука показалась жалкой – ну кому нужна самодельная подушка на день рождения, но чуть погодя, не помню когда, я в нее влюбился. Уж так влюбился, что сплю с ней до сих пор. Мама называет ее моей «утешкой». У Лайнуса из «Чарли Брауна» его одеяло, а у меня – подушка с Человеком-пауком. Но сегодня вечером, сидя на кровати и глядя на Паука, паутину и деньрожденное поздравление, я подумал, что это глуповато – тринадцатилетнему парню, подростку, все еще спать с подушкой-утешкой. Подумал, что пора взрослеть. Пора паковать детские игрушки, детскую подушку и вообще себя детского. Пора собрать все это и отправить на чердак. Я взял из подвала коробку и попрощался с Пауковой подушкой. После убрал с полок остальные детские вещи, включая кубок за поэтический конкурс Католических дочерей Америки, и сложил все в коробку к Пауку.

Понес коробку наверх, на лестнице меня остановила мама.

– Что у тебя в коробке? – спросила она.

– Да кое-что с полок. Надо было освободить место для новых книг.

– Дай посмотрю, от чего ты избавляешься, – сказала она и заглянула внутрь.

Увидев, что там, просто кивает и уходит к себе в комнату.

Наверху, на чердаке, я ставлю коробку в шкаф рядом с коробкой маминых вещей, которые она убрала туда много лет назад. Теперь Паук спит рядом с Бальбоа и остальным моим детством.

32

Завтра первый день школы, а значит, сегодня последний день лета. Самый грустный день в году. Ну, может, в этом году не совсем самый, потому что грустных дней этим летом было много, но все равно – грустный. За завтраком папа заметил, что я понурый.

– Чего такая кислая мина? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Знаешь, что ты чувствуешь? Это называется меланхолия, очередное ирландское проклятие, – сказал он. – Спроси у своей матери. – И мама даже засмеялась.

А я не засмеялся, потому что не знал, что значит «меланхолия», и папа отправил меня к толковому словарю. Это значит «глубокая печаль, уныние». Но не это я чувствовал, потому как после смерти Деда я уже знаю, что такое настоящая глубокая печаль, и у меня чувство сейчас другое.

– Просто последний день лета, и, не