Я не должен был обращать внимания на провокации бывшей, после того как Марк изъявил перед ней желание поехать с нами.

Как же, блядь, там ведь Яся и моя дочь, с которыми Юля запрещает общаться сыну. Глупый ход, Юля, очень глупый!

В конце концов мне пришлось поставить ее перед фактом: Марк поедет со мной. Я снял с нее груз ответственности, пожалуйста, развлекайся спокойно, но это же Юля, она не может без сцен. Мне кажется, она создана для того, чтобы превращать мою жизнь в ад. Жизнь моей семьи и своего сына.

Даже во время поисков, когда я, блядь, разрывался от звонков, она, черт возьми, долбила телефон каждые пять минут.

Ее поведение, конечно, можно оправдать: она мать и ее сын пропал, но она не понимала одной простой вещи — я не мог отвлекаться на непрерывные истеричные выпады, которые только нервировали и не давали сконцентрироваться.

Я и без них был в полном ахуе. Не знал, за что взяться. Куда, к кому бежать. Меня просто прибивало к земле от чувства тотального бессилия и невозможности исправить все здесь и сейчас. Но во время всего этого хаоса я осознал одно: если бы с моим сыном что-то случилось, я никогда бы себя не простил.

Я снова смотрю в зеркало заднего вида.

— Ну ты как, приятель?

Марк сидит насупившись, шмыгает и вытирает нос рукавом куртки. Не отвечает. Но я принимаю его молчание. Он стал свидетелем не самого приятного, если можно так сказать, разговора с его матерью.

Господи, Юля когда-нибудь убьет меня своими выходками. Каждый раз, когда я должен с ней встретиться и заговорить, каждый гребаный раз я чувствую себя стоящим на краю обрыва. Все эти манипуляции… как же они меня заебали! Я знаю, что она хочет лучшего для своего ребенка, но мы должны делать это лучшее правильно, и если не вместе, а порознь, то в любом случае адекватно. Иначе все пойдет наперекосяк.

Хотя… все уже давно наперекосяк, а я тщетно пытаюсь это исправить.

Единственный человек, который помогает мне не сойти с ума, — Яся. Даже сегодня, в отличие от Юли, она не обрывала мне телефон и не выносила мозг, а ведь я знаю: она переживала не меньше всех нас, и на девяносто процентов уверен — винила и себя в случившемся. Но как же я благодарен ей за проявленное понимание и терпение.

Я сворачиваю во двор, который в полночь обычно пустой и тихий.

Сегодня его освещают вспышки красно-синих мигалок, толпятся люди, стоят полицейские и служебные машины. Прищуриваюсь.

Подъезжая ближе, я понимаю, что пиздец творится именно возле моей парадной. Мне приходится припарковаться на соседней парковке.

Тревога змеей сворачивается в груди, и мне хочется потереть это место ладонью, чтобы притупить неприятное чувство.

Заглушив машину, оборачиваюсь к Марку.

— Посиди здесь, хорошо?

Он выглядывает вперед, хлопая длинными, слипшимися от слез ресницами.

— Марк, — прошу посмотреть на себя. — Сиди здесь, пока я не приду, понял?

Кивает.

Рывком отстегиваю ремень и выхожу из машины, на ходу запахивая пальто. Дергаю ворот, чтобы прикрыться от порывов холодного ветра.

Проталкиваюсь сквозь толпу глазеющих и перешептывающихся любопытных соседей.

— Извините… Позвольте… Я пройду…

Но внезапно меня останавливает сотрудник оперативных подразделений, схватив за плечо.

— За ленту не заходим.

Скидываю с себя его руку. Вдох. Выдох.

— Я здесь живу.

— Придется немного подождать.

А потом я замечаю Ясю, и все переворачивается в груди, скукоживается, затягивает таким узлом, что меня простреливает острой болью.

Она вся в слезах, ее руки в крови, блузка тоже запачкана, и мне становится так хуево, что в глазах белеет. Но я все равно вижу, вижу наручники на руках, под которые ее ведут два мужика в форме. Яся бледная, губы дрожат, а когда наши взгляды встречаются, я получаю еще один невидимый удар в грудь.

Это последнее, что на хрен вырывает у меня тормоз, и я перепрыгиваю сраную ленту и в считанные секунды оказываюсь перед Ясей. Беру ее лицо в ладони, не обращая внимания на предупреждения. Лишь крепче сжимаю его.

Ее взгляд такой пустой, будто она силится меня узнать, но узнает не сразу. Это просто вырывает мне из груди сердце.

— Демид…

Яся задыхается, слезы вырываются из ее глаз с новой силой. Пытаясь хоть ненадолго совладать с дрожащим подбородком, она что-то говорит мне, но я не могу разобрать.

— Отошел в сторону!

— Секунду! — рявкаю, не отрывая глаз от Яси.

— В-варя… п-присмот-три… п-п-присмот-три за ней…

— Детка… — слова выходят с болью, будто я наглотался иголок, а в следующую секунду Ясю вырывают из моих рук, и я не успеваю продолжить, потому что меня самого грубо отпихивают в сторону. Но я все равно слышу ее призрачный шепот, будто зависший в воздухе: «Я ничего ей не сделала…»

Что за херня…

В полнейшем раздрае дергаюсь в ее сторону, но меня удерживают на месте силой, а потом я вижу людей в форме скорой помощи, выходящих из парадной с носилками, на которых лежит тело, прикрытое простыней.

Сердце гулко бьется в груди, когда я замечаю длинные темные волосы, свисающие локонами с каталки и мое сопротивление моментально улетучивается.

Кровь стынет в жилах. Я узнаю хозяйку этих волос до того, как при неосторожном движении ее рука безжизненно соскальзывает, стягивая простынь и открывая лицо Юли, а вместе с тем и ее голову с окровавленным виском.

Тошнота хватает за горло, я чувствую, как все тело немеет, но потом что-то теплое касается моей руки, что-то маленькое и несмелое, я опускаю взгляд и вижу прижавшегося ко мне Марка.

Когда до меня доходит, что он смотрит на свою мертвую мать, я хватаю его на руки и как можно быстрее скрываюсь в парадной, под гул в ушах подхожу к лифту, прижимая парня к себе. То, какой он тихий и неподвижный, пугает меня. Черт, черт, черт… какого хера…

Я захожу в лифт и первые секунды тупо стою, сам ничего не понимая, а потом заставляю себя нажать кнопку нужного этажа.

Делаю длинный вдох и прерывистый выдох.

Несмело накрываю голову Марка ладонью и прижимаюсь поцелуем к его виску. Я не могу подобрать слов, потому что не уверен, смогу ли ответить на вопросы, которые могут возникнуть в его маленькой головке.

Мелкая дрожь расползается по всему телу, замораживая меня и затрудняя движения, но я усилием воли выхожу из лифта и как в плотном, вязком тумане бреду к своей квартире,