Бродил он по букинистическим магазинам, где по дешевой, до смешного, цене выискивал редкие книги по философии и богословию. И покупал, хотя и на третьем курсе Геша все еще донашивал надоевшую форму… Так что пока думы, занятия, книжные магазины и нелегкие переживания о душе – всё было. Свалилась на плечи и еще одна забота: выбрали партгрупоргом курса – принял за честь и с благодарностью. Только в душе это оборачивалось тоскливым наказанием, о чем, правда, никто не догадывался. В своей каюте Геша вздыхал и верил: как-нибудь отмотается. Именно об этом он и скорбел, когда от Тверского бульвара брел уже по Старому Арбату, отдохнуть после лекций в букинистических лавках. Геша прошел до трамвайного поворота, когда увидел навстречу плачущую девушку, складненькую, невысокого роста. Она не хныкала, не вытирала слез, шла прямо, с открытыми глазами – и беззвучно плакала.

– Ты что, деточка, плачешь? – склоняясь к девушке, озаботился Геша.

– Бабушка умерла, – тихо ответила она, – не знаю, что делать… – И неожиданно припала к его груди и горше заплакала. Геша растерялся: всё это казалось игрой, в то же время ему было жаль несчастную, видимо, помочь которой, даже просто подсказать, некому. И он легонько приобнял ее свободной рукой.

– И когда же она умерла?

– Да вот сейчас и умерла…

– Куда же ты идешь?

– Не знаю…

– Где вы живете?

– Вот, в Староконюшенном…

Он отстранил плачущую и взял ее за руку:

– Пошли. У вас телефон есть?… и никуда не звонила?.. Сейчас вызовем скорую, если понадобится, и милицию… оформят документы и покойную увезут в морг… и все остальное я тебе помогу. Кладбище подскажут, если нет своего места на городском…

Так и вел он ее и говорил – и она подчинялась ему, и даже всхлипывать перестала.

Действительно, бабушка на кровати лежала остывшая. «Господи, куда я влез», – в уме произнес Геша, но сказал повелительно:

– Закрой ей лицо простыней. – И взялся за телефонную трубку. Уже через час на руках остался документ о смерти, а покойную увезли в морг. Оперативно было проделано и все остальное. Вдвоем с Клавой, так звали девушку, продавца магазина канцелярских товаров, на третий день в катафалке они увезли бабушку на кладбище, где уже была готова провальная могила. Могильщики быстро делали свое дело. А Геша с Клавой полчаса спустя сели в рейсовый автобус. Клава дрожала, и Геша, обняв ее, иногда легонько встряхивал, повторяя:

– Ты успокойся, успокойся, она уже там…

И только теперь Клава спохватилась:

– Геша, а ведь бабуся-то наказывала отпеть ее в церкви… а у меня и голова поехала. Что же делать?

Геша знал что делать, но молчал… Наконец он сказал:

– В этом деле я не могу тебе помочь – я член партии… Ты уж сама: иди в церковь, хотя бы на Новослободской – и закажи заочное отпевание… Сама и побудешь на панихиде. Да там все объяснят. А мне пора в институт – на лекции…

И Клава испугалась: глаза ее округлились, губы задрожали:

– Геша, не оставляй меня… как же я… у меня никого нет – я тоже умру…

И слезы, слезы полились из ее воспаленных глаз.

Заочно и отпели бабушку. И на девятый, и на сороковой день помянули покойную вместе. После сорока дней Клава как будто поуспокоилась, и отношения их к тому времени стали свойскими. Нередко после лекций Геша с Клавой, поужинав, шли в театр или в кинотеатр «Россия». Иногда, проводив Клаву, он оставался у нее ночевать – слишком далеко в общежитие! – и тогда Клава устраивалась на ночь на кухонном диванчике. Но и такие передвижения уже вскоре стали излишними…

Геша был весел: он получил сигнал молодогвардейских стихов и аванс. Съездил в ГУМ – купил себе приличный костюм и сорочку, решив заглянуть к Клаве, чтобы оценить покупки и чуточку обмыть, а обед у нее всегда добрый.

Клава открыла дверь, а Геша и руки в стороны – в одной руке портфель, в другой – гумовская упаковка.

– А вот и я! – Она так и приласкалась к нему. – Да ты хоть дверь прикрой…

– Как долго не был. – Она тихо смеялась и вздрагивала. – А я все жду, жду.

Наконец закрыли дверь. Геша поставил под вешалку портфель, на табуретку гумовскую упаковку, вытер носовым платком лицо и только тогда с прижимом обнял Клаву. Он целовал ее, а она все так же смеялась. А когда Геша выставил на стол бутылку крепленого вина, а Клава уже поставила греть поздний обед, похихикивая смущенно, она сказала:

– А я, Геша, этого не буду. – Она пощелкала по бутылке ногтем. – Мне этого нельзя.

– А это еще почему?

Она обняла его за голову, ткнулась губами в ухо и прошептала:

– Гешенька, а у нас будет ребенок… уже семь недель.

Она не видела, как побледнел он, как окаменело его лицо – и руки вздрагивали. А она все шептала, шептала и покусывала его за ухо.

Наконец Геша как будто очнулся:

– Ты что говоришь?! – и резко поднялся со стула, невольно отстраняя ее от себя. – Ты что говоришь? Ты с ума сошла! Какой ребенок – еще институт не окончен – я же поэт, я и вообще не намерен обзаводиться семьей! – Он так и стрелял глазами то на растерянное лицо Клавы, то на ее живот… Похоже было, что она и слова выговорить не может, а он, весь содрогаясь, негодовал: – Ребенок!.. А где жить, на что? Где работать свободному художнику! Да и кто мы – даже не муж с женой. Ребенок…

– Геша…

– Что Геша? Пока не поздно – избавляйся.

– Нет… Геша.

– Не нет, а да… А если так, то будь здорова! – Он прихватил со стола вино, сунул в портфель – и в дверь: – И не задумывайся!

А Клава оцепенела, стояла безмолвная, прижав кулачки к щекам.

* * *

Уже через три недели поступил тираж: внешняя радость растопила внутренние переживания. Сотню экземпляров он привез в общежитие – и подписывал однокурсникам на память, то восторженно гогоча, то сурово сосредотачиваясь. И только где-то далеко в душе попискивала память о Клаве…

На семинаре по-дружески и свойски сборник разнесли.

Геша петушился, отшучивался. Острили, смеялись, и только Болотин, склонившись над тетрадью и что-то рисуя, молчал. Душа от критики все-таки скулила… И так-то хотелось похвалы, доброго слова и даже ласки – ныло ущемленное тщеславие. Тогда-то он и подумал: а вот она и читала бы с восторгом, и так просто, счастливо засмеялась бы, поцеловала – и ткнулась бы ласково в грудь. «Конечно, так и будет», –