Не думал Геша, что эта ночь окажется для него значимой.

Болотин положил стопку книг и осторожно сел на край стула, как обычно рассеянный и задумчивый. Невысокого роста, крепкого сложения, большеголовый, скуластый, с гладкой кожей, с заметными залысинами в русых волосах, он редко улыбался, еще реже смеялся, зато часто сидел в уединении задумчивый, даже не задумчивый – ушедший в неведомое постоянство.

В семинаре считали, что Болотин весьма одаренный, как поэт, но творческой активности у него нет. Руководитель семинара выжидал, а пока нагружал Болотина студенческими работами для рецензирования. И рецензировал и докладывал на семинарах Болотин толково и нелицеприятно. Говорил он тихо, так что ему уже скоро приклеили ярлык – крикун. Болотин нередко спал на лекциях, однако ночи напролет читал русскою литературу с древних времен, то есть человек окунулся в историю русской культуры. Что он читал в Румянцевской библиотеке – этого никто не знал. А в общем, на курсе Болотин не был проявлен.

Управляясь с закуской к чаю, Геша уже заметил в стопке принесенных книг и свой сборник стихов с закладками. И потянул губы – чего бы ради принес? Уже и на семинаре разбирали, и здесь, за столом, с друзьями, не станет же Крикун задним числом поливать… Геша потер ладонью ладонь и по-хозяйски прочно поерзал на стуле.

– Учишься писать? – спросил с усмешкой и кивнул на стопку книг. Понятно, вопрос относился к его книге.

– Ага, учусь, – согласился Болотин, кивнул в подтверждение, извлек книжицу из стопки и положил рядом, под руку.

– Я вот о чем, Геша, думаю…

– О чем же? Раскройся, Юра. Тебя как никого из нас критические мысли посещают…

– Да мысли всех посещают… только мы от них отлягиваемся. А так, весь этот год я одной думой живу: кому нужны наши стихи и зачем мы их пишем? Или партийные, или ни о чем. Псу под хвост – и только.

– Юра! – воскликнул Геша. – А зачем русские люди песни поют и частушки рифмуют?! – В недоумении он даже приложил кулак к своим губам.

– Подумай, подумай. – Болотин нахмурился, прихватил чайник с заваркой и ушел на кухню подогреть.

Точно катапультировало Гешу со стула – он вздернулся, напрягся, но это лишь на короткое время: усмехнулся, расслабился – и закурил. Ведь и сам он листал не только свою книжицу, но и признанные сборники, капризно поджимал губы и с усмешкой мысленно повторял: «И кому все это нужно – стишки рифмованные, частушки деревенские… А что делать? Лопатить глубже, – как говорил Твардовский».

Когда Болотин возвратился с чайником, Геша стоя курил и с улыбкой щурился:

– Значит, кому нужны, зачем пишем?!

– Ага, зачем вот так пишем… Это же поэзия политического заказа – есть и такое ремесло.

– Молотишь, Юра. Поэзия есть поэзия – хорошая и плохая, и во все времена так.

– А я что, или против?..

И Геша уже знал: сейчас Болотин начнет вычитывать стихи из классики былой и советской, без труда вытряхивая из прочитанного графоманию. Однако на этот раз он заговорил иначе, о другом:

– Знаешь, Геша… – Болотин налил себе чайку и отхлебнул для пробы. – Удался, забористый чаёк… Знаешь, я вот перечитал славного поэта Никитина в полном дореволюционном издании и в советском, обрезанном, так ведь два разных поэта. Не потому, что здесь что-то сократили, выкинули. Из Никитина до единого слова вырезано христианство…

Геша насторожился, впрочем, внешне оставаясь независимым и даже вальяжным.

– Но религия и поэзия все-таки вещи иного порядка.

– Может быть, только когда вера извлечена, то все собрание теряет и звук и цвет, я уж не говорю о духовной глубине. Все оставшееся – солома, ремесло – без Божества, без вдохновенья…

– Да, ремесло – только оно и все-то ремесло.

– Формально… Я ведь о чем? Советский Никитин уже «оно». А мы сознательные ремесленники, бездушные рифмачи. И до чего ведь доходит: средний поэт Пастернак написал несколько стихов с намеком на веру – и теперь уже галдят хором: «Свеча горела на столе, свеча горела». Какая тут религия или вера, когда свеча на столе, ну а автор со второй женой в постели, первая – в прихожей спит… Нет, вершина – свеча горела! Да это не духовная свеча – бытовая.

Геша мелкими глотками пил чай и с обостренной суровостью следил за Болотиным – что-то он скажет о его стихах.

– Юра, но ведь все мы члены партии или комсомольцы за редким исключением… Надо ведь и это учитывать – раздвоенность.

– В том-то и дело, что даже не раздвоились, а отвалились, отпали… Сел вот специально за твои стихи: океан, вода, штормяга без жертв, на всех тельники, так что и матросик с офицериком кореша. Выборочное фото. И торпедные катера, и субмарины, и солнце из океана – все есть, а души нет, а страха даже перед смертью нет.

Геша усмехнулся:

– Душу раскроешь – институт опечатают… Вывод: двадцатый век – поэзия без души?

– Можно и так… хотя что-то у кого-то есть – в столе, что-то просачивается и через цензуру…

Хлебали чай. Доедали закуску. Не раз уже кто-то в дверь торкался, но даже отозваться голосом желания не было. Геша понимал, что для Болотина тема серьезная, а вот Болотин даже не подозревал, что и для Геши она не менее серьезная. Но если Болотин высказывал свои суждения и ему становилось легче, Геша и этого не позволял себе.

Религия, вера, молитва, икона, крестик нательный с детства в семье Соколовых были крепкой тайной. Все понимали, что нигде, никто об этом не должен знать, потому что довериться можно только Господу. И когда мать с детьми вставали на молитву, а молитвы бывали короткие и поспешные, как если бы кто-то мог разоблачить, то мать непременно на окнах задергивала шторки.

А уж когда сыновья выросли, они отошли и от домашней церкви. Когда же дошло до комсомола и партии, и крестики нательные поснимали.

– А я вот иногда задавал себе вопрос: для чего живу на свете? – и ответить не мог. Без веры и на этот вопрос нет ответа. Вот и поэта без души быть не может.

– Почему же?! – Геша и руки развел. – А Маяковский – атеист и даже богохульник, но все-таки поэт и даже советский классик.

– Какой классик – лестничный рифмач… Вот Заболоцкий поэт, особенно после заключения, хотя и в атеистическом оцеплении.

– Поэт, поэт… А вот мы с тобой поэты? – Геша закурил и отошел к окну, к приоткрытой форточке. Сам же и ответил на свой вопрос: – Пока подмастерья, но время