Чаша отравлена. Синее пламя уже стало знаком для тех, кто хотел верить в проклятие.

А я вдруг поняла: этой ночью они не просто пытались убить князя.

Они строили историю.

Историю, в которой виновной должна была стать я.

Глава 25 Красная нить

Неждан был ребёнком.

Я поняла это не сразу.

Имя уже звучало в комнате как улика, как связующее звено, как племянник Миронега, как тот, кто принёс Ждану список трав. Взрослые говорили о нём так, будто речь шла о ключе, письме или мешке с корнем.

А потом Добрыня сказал:

— Мальчишка.

И слово ударило сильнее, чем известие о смерти.

Мальчишка.

Не боярин. Не заговорщик. Не человек, который строил планы. Худой дворовый ребёнок, которого кто-то отправил с чужим списком к лекарю, а потом зарезал и бросил в леднике, чтобы он больше никому ничего не сказал.

Я посмотрела на Ратибора.

Он лежал на лавке без сознания, бледный, с тяжёлым дыханием. Если бы он услышал, что Неждан мёртв, попытался бы подняться. Упал бы снова. Может, умер бы уже не от яда, а от собственного упрямства.

— Я должна его увидеть, — сказала я.

Яромира резко повернулась ко мне.

— Нет.

— Да.

— Там мёртвый ребёнок.

— Именно поэтому.

Она подошла ближе. Тихо, быстро, страшно.

— Ты не пойдёшь в ледник среди ночи смотреть на перерезанное горло мальчишки.

— Пойду.

— Ты не понимаешь, что происходит?

— Понимаю. Поэтому и пойду.

Добрыня стоял у двери, мрачный, как сама ночь. На его рукаве была кровь — не Ратибора. Чужая. Нежданова или того, кто нашёл тело.

— Если она не посмотрит, — сказал он неожиданно, — смотреть будут другие.

Яромира перевела на него ледяной взгляд.

— Воевода?

— Миронег уже там. С боярами. Твердята рядом с телом. Велемудр пришёл. Если мы не назовём, что видим, они назовут за нас.

Вот это было главное.

История уже писалась.

Красная нить в руке мёртвого мальчика.

Пятая жена с красной нитью на обрядовой ладони.

Синее пламя.

Отравленная чаша.

Больной князь.

Оставалось только связать всё одним словом.

Ведьма.

Яромира закрыла глаза на миг. Когда открыла, снова стала камнем.

— Ратибора нельзя оставлять.

— Я останусь, — сказала Всеслава.

Она стояла у печи, держа в руках чистую ткань. Ключи на её поясе были неподвижны.

— И Малуша.

Малуша вздрогнула.

— Я?

— Будешь смотреть, как он дышит. Если дыхание станет реже или князя снова начнёт рвать — кричи так, чтобы весь детинец услышал.

Малуша побледнела, но кивнула.

Я подошла к Ратибору, проверила пульс. Слабый, но ровный. Кожа горячее, чем была. Жар поднимался. Плохо. Но пока терпимо.

— Я быстро.

Он не услышал.

Или услышал, но не смог ответить.

В ледник мы пошли через задний переход.

Ночь стояла густая, чёрная, с редким снегом, который не падал, а будто висел в воздухе. Факелы чадили. Дым стелился низко. Дружинники у стен молчали, но их глаза шли за мной.

Теперь я была не просто пятой женой.

Я была женщиной, после чьего обряда князь упал, а мальчик с красной нитью умер.

Ледник находился под мясными кладовыми, в полуземляном помещении, куда вели крутые ступени. Чем ниже мы спускались, тем сильнее пахло холодом, сырым деревом, кровью и замёрзшим мясом. Запах смерти здесь был приглушён, спрятан под морозом, но не исчезал.

У входа стояли люди.

Миронег Сухорукий, закутанный в тёмный мех.

Святозар, слишком красивый для такого места.

Твердята Кривой, широкий, тяжёлый, с лицом человека, который не впервые видел мёртвых детей и не считал это поводом менять выражение лица.

Ждана не было. Заперт.

Велемудр был. Конечно.

Он стоял у стены с посохом и смотрел на дверь так, будто ждал не нас, а подтверждения старого пророчества.

— Княгиня, — сказал Миронег мягко. — Вам не следовало приходить.

— Эту фразу мне говорят чаще, чем «доброе утро».

Святозар усмехнулся.

— Милена всегда была упряма. Но раньше хотя бы знала, когда опускать глаза.

— Раньше вокруг меня меньше умирали.

Его улыбка стала тоньше.

Добрыня шагнул вперёд.

— Тело.

Твердята отодвинулся с неохотой.

Неждан лежал на деревянном настиле у дальней стены.

И действительно был мальчишкой.

Худой. Острые локти. Узкая грудь. Волосы спутались на лбу. Лицо уже стало чужим от смерти, но в нём ещё оставалось детское — слишком маленький подбородок, слишком тонкая шея, грязь под ногтями, ссадина на колене, старая заплатка на рукаве.

Горло было перерезано.

Глубоко.

Некрасиво.

Я заставила себя смотреть.

Не как женщина, которой сейчас хотелось закрыть мальчику лицо и выйти.

Как судебный медик.

Если я отвернусь, он станет просто удобным мёртвым. А мёртвых в этом доме и так слишком долго использовали.

— Не трогали? — спросила я.

Твердята хмыкнул.

— Нашли — позвали. Мы не бабы, чтобы над покойником суетиться.

Я посмотрела на него.

— Странно. Следы на рукаве говорят, что его уже тянули за руку.

Твердята перестал улыбаться.

Добрыня наклонился.

— Где?

Я показала.

— Вот здесь. Ткань вытянута. Плечо не так лежит. Его двигали после смерти.

Миронег тихо сказал:

— Тело могли переложить, чтобы достойно уложить.

— Кто?

Молчание.

— Кто первым нашёл? — спросила я.

Добрыня ответил:

— Твердята.

Конечно.

— Один?

— С двумя людьми.

— Где они?

— Снаружи.

— Потом поговорим.

— Княгиня, — мягко вмешался Миронег, — сейчас важнее другое. В руке мальчика нашли нить.

Я медленно посмотрела на Нежданову ладонь.

Правая рука была сжата.

Между пальцами виднелась красная нить.

Такая же, как на моей обрядовой повязке.

Такая же — для тех, кто не смотрит.

Не такая — для тех, кто привык видеть.

Я присела рядом.

— Факел ближе. Но не над лицом.

Любомир, пришедший с нами, молча поднёс свет.

Я не сразу коснулась тела. Сначала посмотрела на положение руки, пальцев, ногтей. Потом на кровь у горла. Потом на пол под настилом.

— Его убили не здесь, — сказала я.

В леднике стало тихо.

Велемудр поднял голову.

— Откуда знаешь?

— Здесь слишком чисто.

Твердята фыркнул.

— Горло вон перерезано. Чего тебе ещё, море крови для красоты?

— Именно.

Я посмотрела на Добрыню.

— При такой ране крови должно быть много. На досках, под телом, на одежде вокруг шеи. Здесь кровь есть, но мало. Она уже вытекла где-то раньше. Его принесли сюда мёртвым или почти мёртвым.

Добрыня опустился рядом