голодные псы. И ты предлагаешь нам, извини за выражение, посмотреть на него, обоссаться от страха и смыться? Ты в своём уме?

Его голос набирал силу, сбрасывая усталость, обнажая старый, ядрёный карповский характер.

— Мы тут не на параде, блядь! Мы в эпицентре. Нам выпал билет в закрытый распределитель, где раздают технологии уровня «боже, как они это сделали?». И этот билет возможно одноразовый. Сгорает, как только мы отсюда уйдём. Потому что если «оно» есть, то второй раз мы сюда не сунемся. А если «оно» кончилось, то через сто лет сюда прилетят гуманоиды из Проксимы Центавра или ещё какая хрень, и заберут это железо. И сделают из него пушки, против которых наш «Светлячок» будет жестяной консервной банкой. И тогда к Земле может прилететь настоящий вражеской флот…

Карпов отдышался, его грудь тяжело вздымалась. Он обвёл взглядом офицеров, учёных, инженеров.

— Мы боимся призрака. А я боюсь будущего, в котором у наших внуков не будет ни единого шанса, потому что мы, трусы просраные, побоялись сунуть руку в этот чёртов лёд и вытащить оттуда не «данные», а ключ. Ключ к новым щитам. К новым двигателям. К пониманию, как они вообще мыслят в железе! Понимаете? Их философия — в кристаллах. Их психика — в том, как закручена каждая их шестерёнка!

Его слова прозвучали как удар кувалды по наковальне. Они были грубы, лишены всякой научной или военной элегантности. Но они были осязаемы. Они переводили абстрактный «риск» и «данные» в язык конкретных, физических объектов, которые можно было потрогать, разобрать и — возможно — повторить.

Лукас Ван дер Вегт кивнул, и в его кивке была не поддержка бунтаря, а согласие профессионала, чьи расчёты совпали с интуицией варвара.

— Карпов, как всегда, выражается цветасто, но суть передаёт верно, — сказал он, его голос ровный, контрастируя с карповской хрипотцой. — Если отбросить эмоции, мы имеем следующее. Риск присутствия активной враждебной силы — неизвестен, но, как верно отметила доктор Вадхва, не подтверждён нашими действиями. Ценность объекта «Корабль-призрак» — потенциально крайне высока. Отказ от его тщательного обследования равносилен утрате стратегического актива для всего человечества. — Он посмотрел на Звягинцева. — С военной точки зрения, капитан, оставить позади вражеский корабль неизученным после боя — грубейшее нарушение. Даже если этот «бой» закончился миллион лет назад. Мы не знаем, когда будет следующий.

Со своего места поднялся Кваме Аджеи. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, было серьёзным. Он говорил не как солдат и не как начальник, а как учёный-практик, нашедший самородок.

— Я геолог. Я искал углерод на d-7. Но то, что может быть на том корабле… — он сделал паузу, подбирая слова, — это не ресурс. Это образец. Живой, если можно так сказать о мёртвом железе, образец их материаловедения. Мы ломали голову над сплавом артефакта. Представляете, изучить целый корпус? Их композиты, их проводники, их системы энергораспределения? — В его глазах вспыхнул тот самый азарт первооткрывателя, который не мог убить даже вселенский ужас. — Это не просто «данные для отчёта». Это билет в новый технологический уклад. Прямой, без всяких теорий. И он лежит там, в паре световых минут от нас. Просто так. Ждёт.

Три голоса. Инженер-импровизатор, офицер-процедурщик и учёный-практик. Их аргументы, разные по форме, сливались в один мощный хор: ИГНОРИРОВАТЬ ЭТО — ПРЕСТУПНАЯ ГЛУПОСТЬ. Это был уже не спор о страхе, а спор о потенциале. О будущем, которое можно украсть у прошлого.

Виктория Келлер слушала, не меняясь в лице. Её холодные глаза изучали Карпова, Ван дер Вегта, Аджеи. Она видела в них не коллег, а угрозу — угрозу той самой железной логике выживания, на которой держался её мир. Они предлагали заглянуть в пасть тигру не из отчаяния, а из… жадности. Жадности до знаний. И эта жадность была ей чуждой и опасной.

Она медленно перевела взгляд на Звягинцева, ожидая, что он обрубит эту ересь на корню. Но капитан по-прежнему молчал. Он слушал. Впитывал.

И тогда Келлер поняла, что её простой и ясный аргумент о немедленном отступлении уже не кажется таким неоспоримым. Её противники нашли свою точку опоры — не в отрицании риска, а в обещании такой награды, ради которой риск можно пересчитать. Ей нужен был новый ход. Более сильный. Не просто «бежать», а предложить план, который обезвредит их аргументы, сохранит видимость разумности и при этом удовлетворит её паранойю.

Её взгляд стал расчётливым. Холодный ум аса-тактика начал прорабатывать контригру. Она была готова выложить на стол своё главное предложение, которое должно было переломить ход дискуссии. Но пока она собиралась с мыслями, атмосфера в кают-компании уже изменилась. Страх отступил на шаг, уступив место другому, не менее мощному чувству — азарту охотника за технологиями. И это чувство было опасно заразительно.

Виктория Келлер поднялась. Её движение было плавным, точным, как разворот истребителя перед атакой. Все взгляды, ещё секунду назад блуждавшие между Карповым и Ван дер Вегтом, прилипли к ней. В её позе, во взгляде, в самой атмосфере вокруг неё читалась холодная, нечеловеческая собранность.

— Вы говорите о ключах, — начала она, и её голос был тише прежнего, но от этого лишь опаснее. — О будущем. О технологическом рывке. Я не спорю. Всё это может быть на том корабле. — Она сделала микроскопическую паузу, давая этим словам проникнуть в сознание. — Но вы предлагаете потянуться за этим ключом, засунув голову прямо в пасть льва. Если лев жив, он её откусит. И тогда ни ключа, ни головы, ни данных для Земли не останется. Сплошной проигрыш.

Она медленно обошла край стола, её пальцы легонько провели по холодному пластику.

— Поэтому я предлагаю не бегство. Я предлагаю консервацию риска. Стратегическое терпение.

Она повернулась к Звягинцеву, но говорила для всех.

— Вот мой план. Мы не идём к кораблю-призраку. Мы остаёмся здесь, на орбите Тригарден-3. Мы разворачиваем на поверхности планеты, в районе «Ковчега», автономный ретрансляционный маяк. Мощный, с защищённым квантовым накопителем. — Её слова лились, как команды на тренажёре, выверенные и лишённые сомнений. — Мы загружаем в него всё, что уже расшифровали. Всю хронику, все тактические данные, всю философию. Всё, что доктор Вадхва назвала «диагнозом». Это — наш страховой полис.

Карпов хотел что-то сказать, но Келлер резко жестом остановила его.

— Затем, — продолжала она, — мы не бежим панически. Мы уходим. На окраину этой системы, в точку Лагранжа за ледяным гигантом. Там, где наше тепловое и энергетическое