Как, где, когда… Я хочу, чтобы встречи с Мэй стали повседневностью. Нужно придумать больше тайных мест, где мы сможем видеться, больше отговорок, чтобы вырваться друг к другу. А еще нужно найти способ держать руки при себе, чтобы все же заполучить свой мотоцикл. Сейчас, правда, он растерял большую часть своего очарования. Если выбирать между ним и…

Эта мысль резко обрывается, потому что Мэй наконец-то появляется в поле зрения, сворачивая за угол своего дома. Я вскакиваю со стула, и, вцепившись в перила, наблюдаю, как она переходит улицу. Руки в карманах огромного пальто, волосы спрятаны под шапкой – явно старалась замаскироваться. Пока она трусцой бежит к моему дому, я бегло оглядываю улицу – нет ли кого постороннего – и снова смотрю на Мэй.

Она глядит под ноги, пока не подходит к аптеке, где ее владелец мистер Хуан метет тротуар. Он останавливается и улыбается ей, кланяясь, потом поправляет очки и говорит девушке пару слов.

Нет-нет-нет, иди дальше! Переодевание явно не помогло – он ее узнал. А значит, и люди Лицегрыза тоже узнают. Особенно если она продолжит улыбаться мистеру Хуану, озаряя переулок словно вспышка от взрыва.

Вцепившись в перила, я наблюдаю, как она переходит улицу, направляясь к моему дому, затем стремглав бегу в гостиную и вылетаю к входной двери – все это за один удар сердца. Я ждал ее почти двадцать четыре мучительных часа. Не мог сосредоточиться на учебе, потому что в голове роились мысли. Каждый раз, моргая, я видел ее улыбку, ощущал прикосновение губ.

Я достаю из шкафа жвачку, поправляю куртку, провожу пальцами по волосам. Смотрю на дверь. Интересно, она получила записку, которую я оставил утром у Гуо? Эта, наверное, одна из лучших. У меня аж мурашки по спине бегали, пока я ее писал. Казалось, будто мысль о Мэй расколола меня на части и скрывавшиеся внутри чувства выплеснулись на бумагу. Сильные чувства. Я рассказал в записке почти все – опустил только три слова, которые все вертятся у меня в голове. Приберег их для личной встречи, в идеальное время и в идеальном месте. Сейчас – точно не оно. У меня есть всего два часа до того, как папа вернется домой со своего собрания. Надеюсь, он не ощутит в воздухе ни этих мыслей, ни отголосков женского присутствия. Вот если бы папа познакомился с Мэй, то изменил бы свое мнение о женщинах. Пять недель назад я, например, был ярым сторонником мотоциклов и таким же ярым противником девчонок и любви. А потом появилась Мэй. Я все еще за мотоциклы, но еще больше – за девчонок и за любовь. И мне это нравится.

Обожаю это чувство.

И люблю Мэй.

Люблю? Да, именно.

Я улыбаюсь, глядя на дверь. Да. Однозначно. Определенно.

Раздается сигнал домофона, я впускаю ее. Считаю до семнадцати и открываю дверь до того, как Мэй успевает постучать.

– Привет. – Я втаскиваю ее внутрь, запираю дверь и прижимаю к себе. – Прошло двадцать два часа с тех пор, как я тебя видел. Слишком долго.

Я прислоняюсь своим лбом к ее. Она обвивает руками мою шею и смеется мне в ухо.

– То, что ты написал мне… это правда? – шепчет она.

Чувствуя, как у меня на шее бьется жилка, я снимаю с нее шапку, приглаживаю разлетающиеся от статического электричества волосы. Вот он, момент. Не так я это себе представлял, не здесь, но слова уже рвутся наружу и…

– Не хочу делать поспешные выводы, но звучало так, будто ты на меня запал, – сообщает она и встает на носочки, ластясь ко мне.

У меня отключаются тормоза. Я разворачиваю ее и прижимаю к стене, и наконец – НАКОНЕЦ – мои губы, мечтавшие об этом весь день, находят губы Мэй. Ммм… клубничная жвачка. Черт, она на вкус, как клубничная жвачка. Губы у нее теплые, они говорят вещи, которые сама Мэй никогда не произнесет вслух, но в этом нет необходимости. Я и так понимаю каждое слово. Ммм… ага… Понял тебя, детка. Я тоже хочу тебя, очень. Я тебя услышал…

– Ты – лучшая пытка на свете, – стону я ей в губы, пытаясь перевести дух.

Если бы она знала, что творит со мной, то наверняка испугалась бы – мои мысли сейчас целомудренностью не блещут. Я ей еще даже не сказал, что люблю ее. Но это так, и поэтому пытаться не прикасаться к ней – все равно что сопротивляться земному притяжению.

Мэй расстегивает пальто, не прерывая поцелуя. Я распахиваю глаза, встречаюсь с ней взглядом, дергаю за молнию и стягиваю его с плеч Мэй. Оно падает на пол. Только пальто. Мы все еще не перешли границу.

Она зарывается пальцами в мои волосы, гормоны бьют через край, у меня внутри начинает бушевать торнадо, обнажая все мои чувства к Мэй, разбрасывая их по телу. Пальцы сжимаются на бедрах девушки, притягивая ее ближе, пока она не выдыхает мое имя. Теперь меня остановит только сверхчеловек или стихийное бедствие. Я поднимаю ее, чтобы она обвила меня ногами, сжала ребра, выдавила из меня всю жизнь, убила самым блаженным способом.

Кровь и адреналин мчатся по венам наперегонки, за ними тянется огненный след. Тормозов нет. Мои руки поднимают ее футболку. Глаза невольно скользят вниз, и с ними уходит весь самоконтроль. Мэй. В черном кружевном бюстгальтере. И все то, что скрывается под ним.

Мотоцикл, Мэй, мотоцикл, Мэй, мотоцикл.

Мэй.

Сейчас.

Шелковистая кожа за ее ухом тает под моими губами. Я срываю с себя куртку, за ней с помощью Мэй следует футболка. Руки Мэй скользят по моей обнаженной груди, и я закрываю глаза, мечтая, чтобы между ее пальцами и остальной моей кожей не было этой чертовой повязки.

Она гладит мою спину, притягивает ближе, впиваясь ногтями. Мне кажется, что я на бешеной скорости несусь на гоночной машине. Я так сильно ее хочу, что меня трясет.

Когда ее пальцы тянутся к пуговице моих джинсов, я, чуть не задохнувшись, отстраняюсь.

– Скажи хоть какую-нибудь глупость. Пословицу, дурацкий анекдот – что угодно.

Вместо этого Мэй касается губами моей шеи, притягивает меня ближе. Если она прямо сейчас не скажет что-нибудь глупое, глупость совершу я. Но папа должен был рассказать мне, как это потрясающе. Почему он меня от этого оберегал? Зачем я вообще решил ждать? Если бы мир сейчас взорвался, я бы и не заметил – все тело и так охвачено раскаленным добела огнем.

Я сам куплю себе мотоцикл.

Опускаю девушку на диван, сжимаю ее бедра. В голове у меня воет сирена. Звук резонирует с треском шестеренок в мозгу, и я заставляю себя быстро, со скоростью света, разложить происходящее по полочкам:

Мэй – пылает. Я – в огне. Между нами – ничего, кроме переплетенных рук и ног и тяжелого дыхания. Мы, кажется, потребляем сейчас столько кислорода, что