верно сказала. Небольшой надел, но славный, плодородный. Много лет в нашем роду он переходил от отца к старшему сыну. А так как я у моих родителей был единственным, должен был со временем достаться мне. Отец меня с малых лет учил всему, что нужно доброму хозяину знать. Хотел, чтобы я не просто к работе привык, а полюбил родную землю, как он её любил, душой к ней привязался, прирос. Сам-то он так и жил. Всего себя земле отдавал, а та его щедро в ответ благодарила. Да не все это понимали. Находилось довольно завистников, которые только плоды замечали – достаток в доме, богатый урожай, жирный скот. А каким трудом это всё доставалось – разве кому-то интересно. Но зависть хоть и мерзкая штука, однако, можно с ней ужиться, не принимать близко к сердцу. Мы так и старались делать. Но как оказалось, напрасно. Потому что некоторые в своей зависти и жадности далеко способны зайти. Был у нас в ту пору один сосед…

Энни тяжко вздохнула. Ещё не зная, какие беды постигли её мужа, она уже догадалась, кто стал их причиной. Что ж это за напасть такая? Не везёт Джо на соседей.

– Ну как сосед… Жил он неподалёку, но не в нашем селении, чуть в стороне – у него своя усадьба имелась. Он ведь из знати был, гранд-мастер Моор, – Джо презрительно скривился. – Очень он тем происхождением кичился. Правда, кроме знатной крови, похвастать Моору было особо нечем. Богатство своё он ещё по молодости растранжирил, всего имущества в столице лишился, в долги влез. Вот и пришлось ему в эту крохотную усадьбу перебраться. Все его владения в нашем огороде три раза бы могли поместиться. И вот это ему как раз покоя не давало. Очень, видно, хотелось этой старой сволочи своё положение улучшить, хоть что-то приличное наследникам оставить. А у него было два сына – такие же оболтусы, как их папаша, – зло ухмыльнулся Джонатан. – Позволить себе праздную жизнь в столице гранд-мастер Моор уже не мог, но всё же какие-то деньжата у него ещё оставались. И вот принялся этот пройдоха за бесценок земли скупать у тех, кто поближе к его усадьбе жил. Захотел, стало быть, владения свои расширить, а потом сдавать наделы желающим за плату. Кто-то на его предложение сразу соглашался, ведь, казалось, сразу столько денег получить – это ж только мечтать о таком можно. А на самом-то деле наши земли куда больше стоили.

Энни изумлённо распахнула глаза – разве можно так бессовестно наживаться на других? Если совести нет, так хоть бы о том подумал, что благие духи всё видят – не спустят такое с рук.

– Отец мой пытался народ образумить, чтобы те не соглашались на эти грабительские сделки. К нему прислушались. Как я говорил, отца моего уважали. Стали с Моором торговаться или вовсе отказываться. Тогда тот по-другому к делу подошёл – запугивать стал. Отцу моему тоже грозил – сперва просто требовал не вмешиваться не в свои дела. А потом однажды этот подлец пришёл с предложением купить и нашу землю. А для отца это было как… – Джо вздохнул тяжело, шумно, головой покачал. – Не знаю, как сказать, Энни… Как вот… дитя своё продать или сердце! Ведь сколько сил он в эту землю вложил! И, главное, не он один – этот клочок земли столько поколений Уайзов своим потом поливали. А тут явился этот… и… Сама понимаешь!

Энни понимала. Сама того не замечая, стискивала руку Джо, слушала, едва дыша. И сердце сжималось от горечи, которая всё сильнее сквозила в голосе мужа.

– Повздорили они тогда сильно. Моор пригрозил, что если отец добром не согласится продать нашу землю, он её всё равно заберёт, только мы тогда вовсе ни единого картуна не получим. Отец, конечно, и слушать не стал. Прогнал наглеца, едва с лестницы не спустил. Джонатан Уайз-старший трусом никогда не был! – с гордостью улыбнулся муж, но ту же снова нахмурился. – Да только не был он и подлецом, а потому не мог предвидеть, на что эта сволочь пойдёт.

– И что же сделал этот Моор? – не выдержала Энни. Отстранилась, пытливо заглядывая мужу в лицо.

– Донос написал, – помрачнев, обронил Джонатан. – В ту пору по Лардлоу прокатилась череда бунтов против короля. Ты это, должно быть, не помнишь – мала ещё была. Его величество Виллмельгер III тогда порядком струхнул и издал указ карать безжалостно всех возмутителей спокойствия. Его прихвостни бросились этот указ истово исполнять. Дабы показать своё рвение хватали, тащили в тюрьмы и казнили не только всех причастных, но и всех кто только «мог быть причастен». А потому любой донос не оставался без внимания. Никто особо не разбирался, виновен ли человек в самом деле – важнее было королю показать, что его врагов безжалостно изничтожают. Причём его величество сам просматривал все дела бунтовщиков и утверждал обвинительные приговоры. Мама пыталась отцу помочь, обивала пороги судей, писала прошения о помиловании. А я… я тогда ещё мальчишкой был, мой голос вовсе не имел веса. Мы… не смогли ничего сделать… Согласно указу короля Виллмельгера… отца повесили.

Джонатан судорожно втянул воздух. А Энни протяжно всхлипнула. Его скорбный профиль расплывался в пелене слёз, застилавших её глаза.

– О, Джо!

Энни понимала, что найти нужные слова утешения невозможно. Боль потери не унять. Она своих родителей не знала, но всё равно тосковала по тем образам, что жили в её мечтах, а Джо отца знал, и любил, и потерял самого близкого человека.

Она обняла мужа, прижалась к его груди, надеясь, что так сможет забрать хотя бы часть его горя, согреть хоть немного его душу.

И, кажется, помогло. Джонатан обнял её в ответ, а вскоре снова заговорил.

– Нам с мамой жизни сохранили, но лишили всего имущества, за пособничество заговорщику. Просто выставили на улицу, в чём были, не позволив даже вещи забрать, без картуна в кармане. Я, правда, успел немного денег стащить под носом у стражников, но надолго их не хватило. Из соседей никто нам руку помощи не протянул. Но за это я их не виню – никому не хотелось следующим на виселицу угодить. Мы с мамой остались без земли, без дома, без денег. Раздавленные горем, изгнанные с позором. В округе нам рассчитывать было не на что. Мы пешком добрались до столицы, осели там.

Энни, слушая