Почему она?

Почему с ней колошматит так, что прикасаюсь, чуть ли не с благоговением, стаскивая узкий подол в гармошку по соблазну бёдер. И плоть эту, обтянутую упругим атласом, сжимаю с чувством.

Давно уже не загоняюсь чепухой с разборами своих полётов.

— Ты мне снилась, Каринка. Каждую ночь приходила и звала, — бредово хриплю в её уставшие губы.

Кусаю их.

На шею спускаюсь, закрепляя право вета, кому-то кроме меня украшать Змею цветущими засосами.

— И ты пришёл, — усмехается красивая. Изгибает рот, изящно и надменно, но глаза прячет под полотном густых ресниц. Распластав ладони мне на грудь, растирает, как будто огонь из нутра добывает, чтобы согреться, — Что тебе нужно, Тимур? — выворачивает активно и со злостью.

Тактильность налажена, а что мне нужно озвучу позже. Молнию на спине с платья распускаю, стряхиваю вычурную тряпку. Мешает рассматривать, бьётся ли пульс, как у меня неуправляемо или на трезвую голову Каринка притворяется податливой влагой в моих руках.

— Места себе не нахожу без тебя, Каринка. Не ем, не сплю. Устал смертельно, — вскрываю подноготную, но и сам слышу, как ёрничаю, насмехаясь над собой.

Без анализа ебучей хренотени, врезаюсь зубами в прелестно дрогнувший сосок. Змея ногтями рассекает кожу, когда трусы на ней сдвигаю. Сталкиваюсь лицом к лицу со звериным зовом, брать её немедленно тёпленькую.

Это, мать её, Каринка. И, мать её, не в фантазиях.

Пиздец, как зависаю в прострации. Продлись мгновение ты прекрасно.

И я, блять, понимаю, что отдаётся и покорная, заведомо. Утоляет мой аппетит, чтобы попросить. Догадываюсь и о чём попросит. Само собой исполню. Не откажу, ровно так же, как и она мне не отказывает.

Предлагает себя. Как другим предлагала в обмен на услугу. Приемлемая такса, если чувства у моей хладнокровной не вспыхнули.

Грешно так своей любовью распоряжаться. Раскидываться. Пользоваться. Но мы же моралью не обременены, и клятвы наши истлели за ненадобностью. То, что на дохлом сердце печатями закрепилось, теперь срезано и не шрамы вовсе, а криво зарубцевавшийся кусок.

Отнимаю от себя руки Каринки, обещающие преждевременный рай на земле. Завожу ей за спину, сковывая одной ладонью и наручник крепче не удержит, чем я. Наполняюсь намерением донести, что ебать её хочу страстью, какая предпочтительна в окружении ада. Голодно и горячо, когда позади тебя огня бездна. Проваливаешься, тащишь её за собой и трахаешь.

Больное стремление контролировать Змею полностью, но ничего поделать с этим неспособен. Хоть и сражается с силой моего принуждения, а в глазах закаляется сталь. С вопиющим протестом падает мне на грудь, и я эти порнушные губы имею. Влетаю языком, чтобы взасос к Карине прибиться и овладеть. Пускаю зубы в ход. Как не до крови прикусываю, даже сам не знаю.

Стон задушенный. Растирка хаотичная.

Каринка извивается и восприятие чудит.

Уродливым свечением зрение перекрывает. Ибо неизменной, словно сама вечность, моё желание взять у красивой всё, что по доброй воле она не отдаст.

Распутываю ремень и член расчехляю. Запястьем не перестаю скользить по промежности ласковой и мокрой. Готовой принять и это пиздец. Раскатывает алгоритмы, сводит к нулям шифрование, что я настолько одичал и не задумался, кабы Каринка не согласна была то, я её изнасиловал практически.

И не простил себя…потом…

Но поебать уже на всё. Не представляю, как её отпустить.

Захватываю ртом её губы, выкуривая свой липкий смог порока. Приподнимаю пах. Вдавливаю в неё член. В яйцах кипит жидкость.

Вполне ожидаемая и ошеломляющая реакция.

Для меня пауза затягивается, но с трудом протолкнувшись, замираю в секунде. Не маскирую рычание, хрипение и отказ лёгких. Их на хуй высушивает, парализуя солнечным ударом.

Как будто дьявол создал Каринку, что мы мучить меня. Сотворил одержимостью, неистребимой манией и потребностью.

Змея тугая и ломается. Качается бёдрами, подстраиваясь к резкости. Привыкая к растяжению. Пытается руки выпутать.

Прикладываюсь носом к шее. К чумной вене, взрывающейся тонкую кожу крошкой пульса. И трахаю своё прокля́тое божество по дурному свирепо. Каринка захлёбывается стонами на моих губах. Отчасти, что проникаю во влагалище, эгоистично ведо́мый и наслаждаясь в одного. Смазка по загрубевшему стволу, стекает и моментально впитывается, словно в пористую твердь просачивается, чтобы громоздкое орудие разбухло до разрыва, истязая хрупкие стенки внутри неприемлемым размером.

С отключённой башкой и на инстинктах, могу и затрахиваю в полуобморочном темпе. Совсем не соображая, быстро или медленно, двигаюсь в ней без остановок. Жадно и надрывно, со смутным предчувствием, что скоро кончу. Скоро её отнимут.

Вспышки вглазах пляшут адские танцы.

Вынимаю