А воскресить? Посмотрим, как говорится, куда кривая заведёт.

— Мне пора. Товар укомплектован, — Дава берётся за ширму, пока, не двигая панель.

В оставленную сутенершей щёлку слышны приближающийся цокот шпилек и девчачий хохот.

— Брюнетку с синими глазами для Мирона подготовили? — спрашиваю ни на что не намекая.

— Тебе зачем эта информация? — мухлюет Давлат, перекидывая вопросом вопрос.

Доказательства не нужны, чтобы вычислить, кого Проскурин оставить ночевать и кого выделит из кучки прошмадовок.

— Себе заберу, — екает настойчиво смолёный агрегат в груди. Внутри демоны ревут, нахлебавшись слизи.

Мирону даже подобие Каринки не достанется и не потешится он, сучий потрох. Объяснять долго, но этот страх лохматит нервы, накручивая веретено и хуй распутаешь прямую связь, зачем оно мне нужно.

— Как хочешь. Этих овец никто не считает. Одной больше, одной меньше, — Дава предвзято к шлюхам относится, скидывая залпом равнодушие к судьбам несчастных.

Уходит, я патрулирую коридор, пока вереница телок тянется к чёрному выходу. Помеченная моим благим крестом на лбу последняя чешет. Сношу её за дверь, как только минует лестницу. Камер в этой части нет. Служебка чуть левее под освещением. В темноте я прекрасно ориентируюсь, а эта малахольная орать наметилась и звать на помощь.

— Жить любишь, дура, — утверждаю, заткнув перепуганной вусмерть тёлке рот.

Кивок малопримечательный. Начнёт вопить, отправлю обратно на заклание. По лесу бегая дойдёт, кто ей добра желал.

— Я ни при чём. Я не понимаю, — ум всё-таки есть. Шёпотом лепечет.

— Вас везут на убой, поэтому вали и не возвращайся, — проявив сострадание, большего не предлагаю. Она мне в принципе не впёрлась, но темнота подгаживает.

В сумраке Каринкины черты в ней вижу. Желаемое. Действительное. И я не трахался давно, не до того было.

— Мне некуда. Ни документов нет, ни денег.

Помоги ближнему и тебе помогут.

— Как зовут?

— Кира.

— Пошли, Кира. Помогу чем смогу. И ты мне поможешь, — не смягчая диапазонов, предрекаю грубо, что мои услуги не оставят на ней живого места.

Может, и есть в словах Вавилова зерно правды. Честно и без обмана, когда услуга за услугу. Бесчувственно. Жёстко. Сливать сперму, придерживая гноящиеся эмоции при себе.

= 21 =

Тимур Северов. Настоящее…

У Карины губы со вкусом моря. Солёные и горькие. Сознание токсично накрывает знакомый дурман. Бесповоротно в неё вторгаюсь. Назад дороги не предвидится. Потому что независимо от всего внутри Каринки для меня горит маяк.

Не соображает она, что происходит, тем более после того, что я наговорил. Чистый приход с погружением в мистическую нирвану. Последовательность соблюдать, когда зарекомендовал себя отбитым психопатом. Но таким, как я всё сходит с рук.

А моя Змея — неуправляемая стихия. Создаёт и разрушает, щёлкнув пальцами. В затишье ударяет по рецепторам нежностью. И поперёк ложится контрастный штрих. С отдушкой миндаля на коже, по ощущениям, вдыхаю цианид.

Моя прекрасная отрава.

Не встретив сопротивления, лишь жёстче, напираю. Насильно вытаскиваю из Каринки желание отвечать.

Ещё не секс. Ещё не трахаю, но поклоняюсь своей верховной жрице. Ворую, как голодный нищеброд прикосновения урывками. Пирую подношениями варварски. Её губы сочные размазываю. По телу, словно по долгожданной благодати шарю и путешествую в мирах, которые проницательная Змея для меня создаёт.

Двумя ладонями берётся за мои скулы. Вдавливает кончики пальцев, вынуждая в агонии тоски хрипеть ей в рот. Будто и впрямь для неё что-то значу. Будто страдала без меня невыносимо.

А без обмана чувства мои к ней лютые, как обкуренные черти.

Плаваю в её глазах. Два ультрамариновых океана, а в них зрачки растекаются, непроницаемой плёнкой нефти. Бушует и не сдаётся, смотря на меня, будто воплощаю в себя всё самое Каринке ненавистное.

Но целует же и смею пресечь, восхождение гонора. Толкнёт незамедлительно воодушевлённое отвращение, я её знаю. Между ног опускаю руку, задирая на ней платье. Отыскиваю рычаг, неизменно тянувший нас на сближение.

— Подчиняйся, Змея. Выхода у тебя нет, — мой голос тоже способен ломаться, но не миндальничая, вытаскиваю из себя сиплый хруст. Словно два столетних дуба надломились, когда по ним с визгом прошлись бензопилой.

Чем-то похожим и мне по костям ведёт, но, блядь, оно такое вероломное и скручивает экстазом. Уносит на поля забвения и там серотонина завались. Охапками пламенные букеты удовольствия нагребаю.

Каринка моя гибкая и приникает, как вторая кожа. Вылизываю губы, рот, но этого, конечно, мало. Чтобы насытиться она мне вся нужна.

Гул в башке и камнепад по рёбрам. Молотит тряской, когда смещаю своё кресло, затягивая фигуристую Змею сверху. Трогаю тело, сотканное из моих грязных и