к Сизому, потому что бежать — значит показать всему залу, что не контролируешь собственную химеру. А я контролировал. Просто иногда с небольшой задержкой…

— Сизый.

— Братан! Ты слышал⁈ Они тут играют такое, что хоть вешайся! А я им показал, как надо, а они даже…

— Извинись.

— За что⁈ Это они перед залом извиняться должны за эту тоску смертную!

Я молча посмотрел на него тем взглядом, от которого в прошлой жизни затыкались бойцы вдвое тяжелее и втрое злее. Сизый продержался секунды три, потом покосился на скрипача, который ползал на четвереньках, собирая бумаги с видом человека, пережившего стихийное бедствие, и мрачно сдулся.

— Ладно… За бумажки извиняюсь. Но за правду — хрен. Правда, братан, она как кулак в морду: обидно, больно, зато потом голова на место встаёт.

Я оттащил его к столу с закусками и сунул в когти кусок кабана побольше, потому что Сизый с набитым клювом был куда безопаснее голодного Сизого. А пока он жевал, я оглянулся на музыкантов, которые угрюмо собирали бумаги с пола, и поймал себя на мысли, что пернатый паразит, при всей невыносимости его методов, конкретно в этой ситуации был чертовски прав.

Музыка действительно была паршивой.

Нет, серьёзно. До выходки Сизого эти музыканты битый час выводили что-то настолько торжественное и тягучее, что зал от этих звуков медленно впадал в коллективную кому. Гости разговаривали всё тише, не потому что слушали, а потому что мелодия высасывала из воздуха последние остатки жизни. От этой тоски половина атаманов у дальней стены уже клевала носами, чиновники застыли с бокалами в руках и одинаковыми стеклянными глазами, а дама из канцелярии, моя соседка по столу, и вовсе откровенно спала на плече мужа, который держался из последних сил только благодаря высокому воротнику мундира, подпиравшему ему подбородок.

Если бы я хотел разогнать этот приём, не придумал бы способа лучше, чем нанять этих бедолаг. Оставалось донести эту мысль до музыкантов в чуть более дипломатичной форме, чем это сделал Сизый.

Скрипач, завидев меня, вздрогнул и отступил на полшага, явно решив, что после нападения химеры сейчас явится её хозяин и добьёт нерадивых музыкантов.

— Спокойно, — сказал я. — Я с миром.

Он нервно покосился в сторону стола с закусками, где Сизый с энтузиазмом расправлялся с куском кабана размером с собственную голову. Почувствовав взгляд, пернатый перестал жевать, медленно поднял коготь и провёл им поперёк горла, после чего как ни в чём не бывало вернулся к еде. Скрипач побледнел и повернулся ко мне с таким видом, будто я был его единственной надеждой на спасение.

— Послушайте, — я понизил голос, чтобы разговор остался между нами. — Мой друг, конечно, немного погорячился, но по сути он прав. Половина зала засыпает, а вторая половина вообще начинает жалеть, что пришла. Может, стоит перейти на более живую и динамичную музыку?

Скрипач переглянулся с виолончелистом. Оба понимали, что я прав, но признавать это было обидно, потому что никому не нравится, когда его тыкают носом в собственные косяки.

— Ваше благородие, — скрипач опустил смычок, — мы играем программу, одобренную комендантом. Торжественные мелодии для официального приёма. Если мы начнём…

— Программу, одобренную комендантом, — повторил я и посмотрел в сторону Гнедича, который после историей с вином и Громобоем, забился в угол и тихо страдал, уткнувшись в бокал. — Думаю, ему сейчас не до вашего репертуара. Сыграйте что-нибудь живое. Вы же умеете?

— Умеем, ваше благородие. Ещё как умеем, — с энтузиазмом произнес флейтист. — Мы можем «Три атамана», «Девку с Рубежного», «Ходока и ведьму»…

— Можем подхватить любую мелодию с пары нот, — добавил скрипач, и в голосе мелькнула профессиональная гордость. — Хоть насвистите, хоть напойте. Мы в Сечи пятый год играем, нас ничем не удивишь.

И тут в голове всплыла мелодия из моей молодости. Заводная, ритмичная, из тех, что прилипают намертво и не отпускают, пока не начнёшь притопывать. От неё бы весь зал сейчас поднялся на ноги, вот только для этого её надо было как-то объяснить четырём мужикам, которые никогда в жизни её не слышали.

В кино из прошлой жизни это выглядело просто: герой небрежно напевал пару нот, музыканты переглядывались, кто-нибудь пробовал на инструменте, остальные подхватывали, и через десять секунд весь оркестр в полном составе наяривал правильный ритм. Красиво, элегантно и абсолютно неправдоподобно, особенно если учесть, что петь я не умел ни в той жизни, ни в этой.

— С пары нот, говорите? — переспросил я, и где-то на задворках сознания голосок здравого смысла робко попытался возразить, но был заглушён азартом, который, как обычно, оказался громче. — Ловлю на слове.

Я прикрыл глаза, поймал в памяти мотив и тихо затянул:

— Счастья вдруг… в тишине… постучало в двери…

В голове мелодия звучала идеально. Беда была в том, что голосовые связки семнадцатилетнего аристократа категорически отказывались воспроизводить то, что помнила пятидесятичетырёхлетняя голова. Прежний Артём, судя по всему, за всю жизнь не спел ни одной песни громче гимна Империи, да и тот, похоже, мычал себе под нос.

Но скрипач всё-таки наклонил голову, прислушался и осторожно повёл смычком. Виолончелист подхватил. Флейтист вступил следом и на три секунды, ровно на три восхитительные секунды, показалось, что сейчас всё сложится, прямо как в том старом фильме, где жулик в царских палатах напел тот же мотив, музыканты подхватили, и через мгновение весь зал уже вовсю отплясывал.

Но не сложилось. Скрипач ушёл в какую-то местную народную мелодию, которая была похожа на мою примерно так же, как пьяная драка похожа на фехтование — вроде все машут руками, а результат совершенно другой. Виолончелист его не расслышал и продолжал тянуть свою версию, так что вдвоём они звучали как два кота на заборе, каждый из которых орал свою песню, искренне уверенный, что именно он тут солист. А флейтист так и вовсе перестал играть. И правильно, кстати, сделал.

Ладно, с мелодией, кажется, не вышло. Бывает. Ну, я хотя бы попытался…

— Знаете что? Просто сыграйте что-нибудь своё, от чего народу захочется хорошенько потанцевать. «Три атамана», «Девку с Рубежного», что угодно, лишь бы живое. Справитесь?

Скрипач переглянулся с товарищами, и я видел, как в глазах у них загорелось что-то живое, но тут же потухло.

— Ваше благородие, это ж кабацкие песни, — скрипач понизил голос и нервно покосился в сторону зала. — А тут архимаг Длани Императора сидит, люди