Зал постепенно разрушался. Половина колонн уже лежала в обломках. Пол был изрыт воронками от ударов энергии. Одна из стен треснула сверху донизу. Герб Империи рухнул и разбился на золотые куски.

Эль наблюдал молча. Его красные глаза фиксировали каждое движение.

Петр Петрович был хорош. По-настоящему хорош. Его техника была отточена годами тренировок, сила впечатляла. Несколько раз он даже задел отца. Тонкий порез на щеке. Рассеченный рукав. Царапина на предплечье.

Однако Петр Первый не дрогнул ни разу, продолжая сохранять хладнокровие.

На сорок второй минуте все закончилось.

Романов-младший совершил выпад, вложив в удар огромное количество энергии. Клинок рассек воздух, целясь отцу в горло. Петр Первый сделал полшага вбок. Легко, почти небрежно. Левой рукой отвел меч сына в сторону. А правой нанес один-единственный удар.

Лезвие глубоко вошло Петру Петровичу чуть ниже ребер, с правой стороны.

Младший Романов замер. Меч выпал из его пальцев и с лязгом покатился по камню. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, зажимая рану обеими руками. Между пальцами хлынула кровь. Рана не затягивалась даже с помощью энергии.

Петр Первый убрал меч, протер лезвие рукавом рубашки и вложил в ножны. Потом опустился на колено перед сыном.

— Петя, — тихо сказал он, взяв сына за подбородок. — Раны от моего меча не затягиваются.

Лицо его сына побелело, на лбу выступил пот. Но в глазах все еще горел огонь.

— Добивай, — прохрипел он.

— Нет.

Петр Первый без злости положил руку сыну на плечо.

— Ты стал сильнее, чем я ожидал. Намного сильнее, но ты злишься, и злость делает тебя предсказуемым. Эмоции в бою, сын… Чему я тебя учил… Каждый раз, когда ты вкладывал эмоции в удар, я видел его за секунду до того, как ты его совершал.

Петр закашлялся, на его губах выступила кровь.

— Я не прошу твоего прощения, — продолжил царь. — Я знаю, что сделал с этой страной, и ты скоро это увидишь. И знаю, что ты имеешь полное право меня ненавидеть. Но прежде научись побеждать. Ненависть без силы бесполезна.

— Не… учи… меня… — выдавил сын.

— Я отец. Это моя работа, — пожал плечами Петр Первый.

Он встал, посмотрел на рану сына и нахмурился.

— Глубокая. Ты должен был уклониться. Я специально замедлил руку.

— Замедлил? — Петр Петрович горько усмехнулся, и эта усмешка стоила ему волны боли. — Ты… специально?

— Разумеется. Если бы я бил в полную силу, ты бы не стоял на коленях. Ты бы лежал в разных концах комнаты.

Сбоку что-то мелькнуло, привлекая внимание царя.

Гусь-вампир обратился в тень за долю секунды. Серая дымка пронеслась через весь зал и материализовалась между отцом и сыном. Только теперь это был не гусь. Перед Петром Первым стояла черная фигура с горящими красными глазами и клыками, которые выделялись на фоне всего тела белым пятном.

Давление божественной энергии обрушилось на тронный зал, как цунами. Оставшиеся фрески осыпались. Стены загудели. Где-то в глубине Кремля зазвенели колокола, потревоженные вибрацией. От Эля в разные стороны начали расходиться угловатые черные молнии, окутывая пространство вокруг.

Петр Первый не отступил ни на шаг и прищурился.

— Губернатор Сахалина, — произнес он ровным голосом. — Напоминаю, что условия дуэли…

— К черту условия, — прорычал Эль. Его голос звучал так, будто говорили сразу десять человек. — Ты убиваешь собственного сына. Мне плевать на правила, я все равно не с этой планеты.

— Он жив, — буднично ответил царь. — И проживет еще минут двадцать, если ему оказать помощь. Но если ты сейчас начнешь со мной драться…

Эль понял. Каждая секунда промедления стоила Петру вытекающей из раны крови. Буквально.

— Выбирай, вампир, Бог Войны, — Петр Первый смотрел ему прямо в глаза. — Или ты убиваешь меня. Или спасаешь моего сына. На оба дела времени не хватит.

Эль стоял неподвижно. Тени вокруг него клубились, как живые. Давление нарастало.

Петр Первый ждал.

Из-за спины Эля раздался хрип. Петр Петрович завалился на бок, кровь растеклась по каменным плитам темной лужей.

— Твою мать, — выдохнул Эль.

Давление схлынуло. Тень опала. На полу снова стоял гусь с красными глазами, полными ярости. Он подошел к младшему Романову.

— Я вернусь, — сказал Эль, не оборачиваясь.

— Хватит этих пафосных фраз, — кивнул Петр Первый. — Я даю вам шанс уйти…

— И в следующий раз не будет выбора.

— Знаю и это.

Эль мгновенно оценил рану. Она была глубокая, но жизненно важные органы не задеты. Царь действительно замедлил руку. Вот же сукин сын.

— Держись, Романов, — Эль прижал крыло к ране. Темная энергия потекла в тело, замедляя кровотечение. Он не мог исцелить его, а только остановил кровь. Для полноценной регенерации нужно время и нормальные условия.

— Эль… — Петр с трудом открыл глаза. — Я проиграл…

— Нет, ты совершил идиотский поступок, а это разные вещи. Теперь заткнись и экономь силы.

Эль сконцентрировался. Тело Петра Петровича окутала дымка. Гусь ухватил его клювом за воротник и, развернув теневые крылья, рванул к окну. Стекло разлетелось на тысячи осколков, и даже силовые артефакты не смогли сдержать напор нового Бога Войны.

Холодный московский воздух ударил в лицо. Эль вылетел из Кремля, неся на себе раненого Романова, завернутого в кокон из темной энергии. В разрушенном тронном зале Петр Первый стоял один и смотрел на разбитое окно, через которое рвался ветер, гоняя по полу снежную пыль.

— Живи, сын, — произнес он негромко.

Потом повернулся и вышел через боковую дверь. Его ждала война.

* * *

Эль летел низко над самыми крышами. Петр Петрович был без сознания, но жив. Сердцебиение слабое, но стабильное. Кокон темной энергии поддерживал его тело и не давал ране раскрыться.

Московский особняк был в двадцати минутах лета. Там они попадут в портал и через него на Сахалин. А на там Роза и Люся вытащат этого самоубийцу с того света.

Эль свернул на Тверскую и нырнул в переулок. Здесь было тише, меньше людей. Узкие улочки петляли между старыми зданиями, и Эль маневрировал между ними, стараясь не привлекать внимания.

Не получилось.

На перекрестке, прислонившись к фонарному столбу, стоял высокий молодой мужчина в расстегнутой куртке. Руки были в карманах, а светлые кудрявые волосы растрепаны ветром. Взгляд направлен точно на Эля.

Эль приземлился в десяти метрах от него. Петр, все еще окутанный коконом, парил над мостовой в метре от гуся.

— Есенин, — процедил Эль. — Не время для прогулок.

Саша оторвался от столба и неспешно подошел ближе. Посмотрел на раненого Романова. Потом на гуся. Потом снова на Романова.

— Кто его так?

— Отец.

— А, — Есенин кивнул, будто