Боялась, что это и есть конец.

Не страшный. Не громкий. Не достойный великой жертвы, о которой потом пишут легенды. А вот такой — белый, пустой и бессмысленный. Когда даже поплакать толком не можешь, потому что слез тоже нет.

Я остановилась.

— Ну и что теперь? — спросила я вслух.

Голос прозвучал глухо. Слабо. Чуждо. Будто я разучилась быть собой и теперь только притворяюсь человеком, у которого еще остались слова.

Тишина ничего не ответила.

Очень вежливо с ее стороны.

— Отлично, — прошептала я. — Просто замечательно. Значит, вот так, да?

Я не знала, к кому обращаюсь. К Игре? К себе? К миру? К той силе, что выдрала из меня почти все и оставила здесь недорассыпавшийся остаток?

Никто не спешил объясняться.

И тогда я снова пошла.

Потому что если уж мне суждено застрять в этой белой гадости, то хотя бы не стоя на месте.

Не знаю, сколько прошло времени. Здесь это не ощущалось. Секунда могла быть вечностью, а вечность — одним морганием. Но в какой-то момент белизна впереди изменилась. Совсем чуть-чуть. Сначала мне показалось, что это просто обман зрения. Пятно. Тень. Намек на форму. Потом пятно стало четче.

Дверь.

Обычная белая дверь.

Ничего символичнее, конечно, придумать было нельзя. Я даже усмехнулась бы, если бы во мне еще оставалось что-то, чем можно усмехаться.

Дверь стояла посреди пустоты так, будто всегда тут и была. Простая. Закрытая. Со светлой ручкой. И от одного взгляда на нее внутри вдруг дрогнуло то самое глупое, живучее, упрямое чувство, которое столько раз уже вытаскивало меня за шиворот из самых мерзких ситуаций.

Надежда.

Я ненавижу ее.

Именно потому, что она почти всегда оказывается права.

Я медленно подошла ближе.

И тут по правой руке будто бы прошел ток.

Я резко втянула воздух сквозь зубы и уставилась на запястье.

Браслет Игрока.

Он появился из ниоткуда.

Не белый. Не серый. Не молчащий, как раньше.

Радужный.

Светящийся.

Живой.

Я смотрела на него и понимала: что-то закончилось. И что-то началось. И самое мерзкое — я не знаю, что именно хуже.

Пальцы сами потянулись к ручке.

Дверь была теплой.

Очень теплой.

И в тот момент, когда я коснулась ее, мир качнулся. Будто кто-то тронул глубоко внутри струну, которая давно молчала. И от этого касания по мне прошла волна — не света, не боли, а знания. Неполного. Обрывочного. Но достаточного, чтобы я застыла с рукой на двери и вдруг поняла главное: я еще не вышла. Все это — еще не конец. И, возможно, самое страшное только начинается.

А потом, сквозь белую тишину, очень далеко, очень тихо, но совершенно ясно, я услышала голос.

— Лиз...

Я зажмурилась.

Потому что знала этот голос.

Потому что не могла его не знать.

И потому что если это опять окажется миражом, я, кажется, впервые в жизни действительно разозлюсь на саму реальность.

Я открыла дверь.

И шагнула вперед.