скользила, вес был ровно таким, каким надо. И если бы не то, что вокруг уже хрипели, падали, орали и рубились, я бы, наверное, успела впечатлиться.

А так только подумала:

О. Ну спасибо. Вовремя.

Первого Ищейку я ударила почти вслепую. Не красиво. Не “как в легендах”. Скорее как человек, который уже слишком долго выживает и потому не тратит время на лишнюю хореографию боя. Уклонилась от черного лезвия, шагнула вбок, коротко рубанула — и он рухнул.

Второй оказался справа.

Третий — почти сразу передо мной.

Шум стоял такой, будто мир рвали на куски не мечами, а прямо руками.

И все же... все же в какой-то момент я поймала ритм.

Вот в чем была главная подлость Игры. Даже войну она могла сделать такой, что в ней на секунду начинаешь чувствовать себя... живой. Не в высоком философском смысле. В телесном. Когда каждое движение — точное, каждое уклонение — настоящее, когда кровь в венах не просто течет, а стучит барабанами, и ты вдруг понимаешь: да, я могу. Я умею. Я выдержу. Еще шаг. Еще удар. Еще вдох.

Это было неправильно.

Но это было.

Я резко ушла от чужого клинка, развернулась и с удивлением увидела, как одна из моих русых прядей окрасилась в ярко-алый.

Новый цвет.

Новая эмоция.

Вот только времени разбираться, что именно во мне сейчас так сияет — восторг, ярость или безумие, — не было. Потому что я вдруг... засмеялась.

Да.

Прямо посреди битвы.

Не тонко, не нервно, не истерично. По-настоящему. Коротко, резко, с этим почти злым весельем, которое иногда прорывается, когда все вокруг настолько ужасно, что мозг просто не выдерживает и выбирает смех как единственную форму самозащиты.

— Да вы издеваетесь! — выкрикнула я, отбивая очередной удар. — Серьезно? Вот это у нас великая война?

Кто-то из наших обернулся.

Кажется, Алекс. Или Алекс. Черт их там разберет.

Но мне уже было все равно.

Я подняла голову.

И увидела Дмитрия.

Он стоял чуть поодаль, на приподнятом участке земли, и не вмешивался. Просто наблюдал. Светлый, безупречный, почти неуместный на фоне всей этой кровавой грязи. Его белокурые волосы ловили свет, лицо оставалось спокойным, почти холодным, и от этого меня вдруг пробрало такой злостью, что я снова рассмеялась.

Вот он.

Кукловод.

Маленький принц на холме.

Красивый, умный, сломанный — и смертельно уверенный, что имеет право распоряжаться чужими жизнями как фигурками на доске.

— Дмитрий! — крикнула я.

Он повернул голову.

Вокруг все еще дрались, падали, рвали друг друга на части, а я стояла посреди этого безумия с мечом в руке и чувствовала, что во мне поднимается не просто ярость. Что-то другое. Больше. Выше. Страннее. Как будто все куски, которые так долго царапали меня изнутри, наконец решили сложиться хоть в какую-то картину.

— Что? — донесся его голос.

Спокойный.

Почти ласковый.

Как же я его в тот момент ненавидела.

— Это не ради власти, да? — крикнула я. — Ты же не власть тут доказываешь!

Он не ответил.

Но в его лице что-то дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

И именно этого мне хватило.

Как будто я нашла трещину.

Как будто интуиция, которая в последнее время все чаще жила отдельно от разума, вдруг вынырнула изнутри и зашептала: давай. Еще. Ты почти поняла.

— Ты не сможешь прочитать меня! — выкрикнула я, уже не обращая внимания, кто слышит, кто нет. — И моих друзей тоже не сможешь! Потому что дело не в тебе! И не в твоей силе! Ты не главный!

На меня посмотрели сразу с нескольких сторон.

Наши.

Их.

Даже кто-то из Ищеек замер на долю секунды.

Я не знала, что делаю.

То есть знала, но не логикой. Не планом. Скорее всем телом сразу. Как будто Игру вдруг стало слышно громче, чем саму себя.

Я шагнула вперед.

Меч опустился.

Мне больше не хотелось рубить.

Вообще.

Не потому, что бой закончился. Не потому, что я вдруг стала миролюбивой идиоткой. Просто я слишком ясно поняла: все, что сейчас происходит, слишком мелко для того ужаса, который лежит под ним.

Они все дерутся не за то.

Не туда бьют.

Не того боятся.

— Остановитесь! — крикнула я.

И мой голос вдруг ударил так, будто воздух подхватил его и разнес над всем полем.

Кто-то действительно остановился.

На секунду.

На вдох.

Этого оказалось достаточно.

Я чувствовала себя так, будто стою на тонком льду и подо мной — целый океан.

Еще шаг — и провалюсь.

Еще слово — и либо все рухнет, либо впервые сложится правильно.

— Вы что делаете? — крикнула я. — За что вы вообще сражаетесь? За чей приказ? За чью правду? За чью гордость?

Вокруг было все еще шумно, но уже не так. Люди оглядывались. Кто-то продолжал биться. Кто-то не понимал, что происходит. А кто-то — я это видела, чувствовала, кожей ловила — уже слушал.

И тут меня осенило окончательно.

Не мыслью даже.

Знанием.

Чистым.

Жестким.

Таким, после которого уже не свернешь назад.

— Вы все — марионетки! — выкрикнула я. — И я тоже! Все мы! Вы думаете, что это мир? Что это жизнь? Что вы обязаны умирать тут, на этой земле, ради чужой воли? А вы вообще помните, зачем вы здесь?

Я поднялась в воздух.

Сама.

Без усилия.

Без страха.

Будто эта часть Игры давно ждала, когда я наконец перестану мелочиться и соглашусь стать для нее чем-то большим, чем просто упрямая девчонка с яркими волосами.

Под ногами осталось поле.

Люди.

Черные ряды.

Наши.

Их.

Дмитрий.

Джей.

Все сразу.

А я была выше.

И впервые не боялась этой высоты.

— Как вас зовут? — крикнула я. — По-настоящему! Не теми именами, которые вам дала Игра! Не теми, к которым вы привыкли здесь! Как вас зовут? Кто вы? Вы помните?!

У кого-то на лице мелькнуло недоумение.

У кого-то — боль.

У кого-то — такой ужас, будто я не вопрос задала, а вскрыла прямо на месте самую страшную рану.

И я поняла: попала.

Наконец-то попала.

— Вы забыли! — крикнула я. — Вы все забыли! Этот мир — не ваш дом! Это ловушка! Красивый, страшный, удобный, ужасный сон, в котором вам позволили устроиться и забыть, кто вы на самом деле! Но это не жизнь! Не единственная! Не последняя!

Ветер рванул мои волосы.

Я распустила их сама.

Резко.

Как будто все эти пряди, все цвета, все