да, провода, припаянные к этому золоту, тоже навевали определенные мысли.

— Это для фиксирования электрической активности мозга, — голос Эразма Иннокентьевича заставил меня отпрыгнуть. Как-то вот совершенно по-детски, что ли. — И признаю, вид у моего сооружения… своеобразный.

— Мягко говоря, — признал я, пытаясь успокоить бьющееся сердце. Вот Тьма могла бы и предупредить. А я — услышать. Как-то уж больно тихо он ступает. — А вы зачем тут? Там всё хорошо?

И руки за спину спрятал.

— Да, всё хорошо. Детей мы вывели. Отправил их в столовую. И вернулся.

— Зачем?

— Вы тоже дети, Савелий.

Ну да, всё время забываю.

— Но как понимаю, вы справились? — уточнил Эразм Иннокентьевич, озираясь. По-моему, он так и не поверил в пробой. Вон, хмурится, смотрит, явно пытаясь понять, не разыграли ли мы его.

— Почти. Пробой найти не могу. А он есть, — я заставил себя отступить от кресла ещё на шаг. — А зачем стимуляция?

Как-то совершенно не хотелось мне в это кресло садиться.

— Развитие дара, Савелий. Я ведь говорил, что он во многом зависит от нашего разума, восприятия, — Эразм Иннокентьевич поднял голову и замолчал. Потёки заметил? И пятна на полу.

И трещины.

И всё-таки пришёл к выводам, что мы не лгали. Надеюсь, что пришёл.

— Наш мозг излучает электричество. Очень и очень слабое, но оно есть. И это говорит, что электричество имеется и внутри мозга. Таким образом, это даёт возможность воздействия. Скажем, если направить электрическое поле или даже слабый разряд на определенные зоны, мы сможем простимулировать работу отдельных частей мозга. И уже через них — и развитие дара, что важно в случае, когда изначально тот слаб.

Нет, везет мне на сумасшедших учёных, а?

— Эм…

— Это совершенно безопасно! — поспешно заверил Эразм Иннокентьевич. — Да, есть некоторые неприятные ощущения, но и только… я проверял.

— На ком?

— На себе, естественно, — Эразм Иннокентьевич даже возмутился постановке вопроса. — И на некоторых добровольцах из числа рабочих. По предварительному согласию, естественно! И за оплату! Я находил тех, кто обладал зачатками дара, и пробовал…

— И как? — Шувалов крутил головой, разглядывая кабинет.

— О, приходится проводить тонкую настройку, всё же каждый отдельный человек уникален, но уверяю, результаты есть, хотя и пока неоднозначные. Думаю, во многом связано с возрастом. Дар активно развивается в юные годы. Как и ум, и сила, и прочие навыки… но это в будущем.

А вот снова потянуло.

Характерно так, ветерком.

И прямо от этого креслица.

— Скажите, — я подошёл ближе. — А давно вы начали на людях опыты ставить?

А ведь, если присмотреться, заметно, что кресло будто дымкой окутано. Неравномерной, смазанной, но всё же явной. Сила? Только странная какая-то.

— Это звучит как-то… неприятно, — Эразм Иннокентьевич губы поджал. Ну да, опыты ставить — это нормально, а вслух про них говорить — ни-ни.

Звучит неприятно.

— Как уж есть.

А в узлах с бляшками и рунами скопления силы плотные. Как и в шарах. В шарах её скопилось вообще прилично. И теперь сила всполохами вырывалась за пределы, расползаясь по проводам и узорам дальше.

— Тьма?

— Плохо. Не хочу.

И я прямо ощутил, как у неё шерсть дыбом становится.

— Мои опыты никогда и никому не вредили! Я в жизни не позволил бы себе…

— Назад, — я перехватил руку Эразма Иннокентьевича, который потянулся к креслу.

— Что опять⁈ — спросил он не зло, скорее устало.

— Так вы приводили сюда кого-то? Ваших рабочих…

— Да.

— Давно?

— Ну… до происшествия иногда, но тогда не сюда, а сюда уже после. Когда здесь всё создал.

До происшествия? Это он про кладбище говорит. Но до того происшествия с лабораторией было всё в порядке. Точнее не было тут ничего подобного. А теперь явно что-то не так.

— А последнего когда? Именно сюда?

— Так… — Эразм Иннокентьевич, если и имел, что сказать по поводу нашего неуёмного любопытства, то не стал. Поджал губы, головой покачал и вспомнил. — Вот как раз в воскресенье. Тут потише, людей нет, никто не мешает. А то с этой выставкой никакой нормальной работы.

Воскресенье.

На выходных мы уезжали. И… и что?

— Тьма, что не так?

— Плохо. Плохо! — это она повторила с нажимом.

— Сав? — Шувалов подвинулся ближе.

— Тень чует неладное, но что именно — не пойму. И сквозит где-то здесь, но она не видит, где именно, что тоже странно. На этой штуке полно артефактов, и они фонят, сбивая с толку.

— Простите, молодой человек, но неактивированные артефакты не способны, как вы выразились, сбивать с толку. Фоновое излучение их ничтожно, и даже…

— Значит, артефакты активированы, — я сделал шаг назад, потянув за собой и Эразма Иннокентьевича, и Шувалова. — Идём.

— Куда?

— Туда, где и все. Дим, надо, чтобы ты отцу позвонил. И Орловым тоже. Здесь артефактор нужен и толковый. А я…

Я не дурак открывать подозрительного вида чемоданчик. Особенно тот, в котором что-то тикает и поблескивает призывно.

Шаг к двери.

И Тьма ворчит.

— Да быть того не может! — Эразм Иннокентьевич выдёргивает руку. И ведь держал я вроде крепко, но он как-то по-змеиному выворачивается из халата. — Я абсолютно уверен, что там не может быть…

Ноги у него длинные.

И он на нервах.

Он возмущён, как моим самоуправством, так и обвинениями. И вообще он не привык, чтобы ученики им командовали. И потому мигом преодолевает расстояние, отделяющее его от кресла.

— Назад!

Я уже чувствую, что будет нехорошо.

— Дим! Назад!

Халат выскальзывает из пальцев. И я чувствую, как сгущается воздух, как замедляется в нём время. И сердце моё пропускает удар.

— Назад… — слово вязнет, растекается.

Этот самый густой, тягучий воздух над креслом вздрагивает, когда его касаются пальцы Эразма Иннокентьевича. И снова восприятие такое, странное.

Кусками.

Вижу и пальцы. Желтоватый обломанный ноготь. И то, как они проминают, а потом и пробивают кокон той силы, что не понравилась Тьме. И как вспыхивают по нему искры. И как моя собственная рука, вцепившись в одежду этого ненормального, дёргает, тянет его в попытке убрать подальше от кресла.

Вижу, как стремительно наливаются силой хрустальные шары. Справа белый. Слева чёрный.

И трещат.

И хрипят. Этот звук воспринимается всем телом.

И