твари, явно ощущая присутствие более крупного хищника, не торопились взлетать.

— Вперёд… — я развернул Эразма Иннокентьевича и подтолкнул в спину. — Там дети! Выводите, а мы тут сами разберемся.

Я дёрнул и Призрака, который, привстав на задние лапы, пытался поймать мелкую, верткую тварь.

Там, в лаборатории, ведь и вправду дети.

А пробой не сейчас возник. И как знать, что там выбраться могло и как далеко оно ушло. И ушло ли вовсе. Призрак заворчал, но подчинился.

— Только без паники! — голос Эразма Иннокентьевича донёсся из коридора. — Никита, вы умеете ладить с младшими. Давайте придумайте что-нибудь… Демидов, проследите, чтобы никто не остался.

Что ж, падать в обморок Эразм Иннокентьевич не собирается, но действует весьма себе чётко, с пониманием. Уже хорошо.

Я аккуратненько прикрыл дверь.

— А мы разве не пойдём? — уточнил Шувалов, на неё указав. — Смотреть там, тварей ловить?

— Тьма посмотрит. И половит. Там много тварей, мелких и вёртких. Замаемся учёт вести.

До меня снова донёсся шелест, правда, уже не ласковый, напевный, а наоборот, заставляющий собраться. Будто чешуя чья-то трётся о камни. И следом раздаётся гул. Сперва низкий, вибрирующий, пробивающий каменную кладку. Он заставляет отступить от стены, и не только меня. Шувалов тоже шарахнулся. Но вот гул стихает на мгновенье, чтобы смениться скрежетом.

Мерзким.

У меня зубы заломило.

Шувалов вовсе уши заткнул. И снова гудит, только выше.

Опять скрежещет.

Что-то мне совсем не хочется дверь открывать.

— Бай-бай. Они, — откликнулась Тьма охотно.

Ну да, у тварей свои колыбельные, и не мне их критиковать за отсутствие музыкального вкуса.

— Справляешься? — мысленно поинтересовался я.

— Много. Маленький. Сладко.

Справляется.

— Отец будет сердит, — Шувалову надоело стоять молча. — Он и так забрал бы меня из школы, но… обстоятельства. И вообще… а Герман предложил Одоецкой совместный проект.

— Умный он. И хитрый.

— Почему?

— Потому что теперь она от него точно никуда не денется. А чего он сразу с этого вот не начал?

Гудение сменилось бульканьем, будто прямо за дверью воду кипятили, причём интенсивно так. И в немаленьком котелке. Потом бахнуло. Бухнуло. И даже что-то в дверь ударилось. Вполне себе материальненько. Шувалов покосился, но спрашивать не стал, продолжил:

— Боялся смутить. Всё-таки в обществе не принято говорить о делах. А девушка из хорошей семьи, светская напрочь, как ему казалось. Вот он и пытался соответствовать. В театр специально ходил.

— С ней?

— Нет. Просто. На популярные постановки, чтобы беседу поддерживать.

Вот это я понимаю, чувство.

— И книгу ещё прочёл, о светских беседах. Темы разные, о чём прилично говорить с девицей, о чём неприлично.

— Это он серьёзно подошёл к вопросу.

— Ага. А сейчас говорит, что дураком был…

Ну, Одоецкая не лучше. Небось, ей тоже книги правильные читали и наставлениями пичкали, о чём там говорить можно, о чём нельзя. Вот её и понесло по кочкам.

Хорошо, жива осталась.

И вообще… хорошо.

Если у них сладится, то я только рад буду. Вообще некроманты — славные ребята, разве что пронырливые без меры, но по-другому тут не выживешь.

— Всё, — Тьма высунулась из-под двери, если это можно так сказать. Чёрная лужица на полу выглядела весьма своеобразно. — Есть всё.

— Идём. Она всех сожрала, — я решительно взялся за ручку. — И Дим… аккуратно, ладно?

Шувалов поднял очи к потолку, выдохнув:

— Вот хоть ты не начинай, а! Я и так жить боюсь!

Что-то не заметно.

Пол очистился.

И плесень исчезла. И этот вот мох. Правда, на полу остались светлые пятна, будто кислоту пролили, она и выела краску с дерева. На стенах появились потёки, потолок и вовсе радовал взгляд узорами трещин. Кусок штукатурки, свалившись, разбился о столешницу. И мелкое крошево присыпало пол.

И ни крови, ни кишок, ни иного непотребства. Однако в нематериальности теней есть свои несомненные преимуществах.

А всё же в комнате пахло тварями и тем, кромешным миром.

— Тьма, полынью видишь?

— Нет.

Странно.

Очень странно. И сама эта комната. Она побольше прочих, точнее представляет собой две, объединённые вместе. Вон, на стене остался выступ. Значит, была перегородка, но её разобрали. А в остальном — низкий потолок. Окна узкие, забраны решетками. И выглядят те надёжно. Значит, через окно не пролезешь.

Шкафы. Я помню их. Мы ведь заглядывали, когда только-только появились здесь. Тогда шкафы были забиты кипами старых бумаг. И вот тот стол в углу стоял. Только заваленный разным хламом. А теперь хлам исчез. Зато появилась ещё пара столов, прямо под окнами. А между ними престранное сооружение, почему-то напомнившее мне видом своим электрический стул, таким, каким его в кино показывали.

— Что это? — спросил Шувалов, которого конструкция явно впечатлила.

Основа из старого кресла, поставленного на прочный металлический каркас. Причём последний довольно массивен и прикручен к полу здоровенными болтами. Кажется, похожими шпалы прибивают. Или там не болты? В общем, намертво присобачили.

— Думаю, сканер, — я выдвинул предположение.

К каркасу крепились какие-то патрубки, обвивавшие его, что лоза опору, порой уходившие вниз, в массивный короб, исписанный рунами. Он был установлен уже сзади кресла, то ли безопасности ради, то ли, чтобы не напугать испытуемого.

Были здесь и провода.

И какие-то блямбы, снова с рунами и каменьями, наверняка очень важные для конструкции, но выглядевшие довольно странно. Но моё внимание привлекли не они и не прозрачные полусферы, украшавшие подлокотники. Нет, полусферы — это ерунда. А вот толстые кожаные ремни с рунным узором заставили подумать, что, может, зря я так поспешно на эксперимент согласился-то?

Я присел, заглянул под днище, под которым свернулся клубок проводов, что не влезли в ящик. И сбоку тоже посмотрел.

Ремни были толстыми, такие и медведя удержат.

— Тут ноги фиксируются, — Шувалов последовал моему примеру и присел, наклонился, разглядывая другой ремень, свисавший с подлокотника. — А это для рук? И там для головы?

— Похоже на то. Руками не трогай, ладно?

Шувалов кивнул.

Этот был широким. Даже не столько ремень, сколько странноватое подобие уздечки. Вот то переплетение явно охватывало макушку. Эти полосы, шириной с ладонь, должно быть, размещались на лбу. И две круглых блямбы как раз на висках расположились бы. А ещё с внешней стороны сбрую украшали камни, с внутренней — тот же проплавленный золотом узор. Чем-то на электрические платы похоже, только в своеобразном исполнении. И