пекарню, где нашла мсье Моро: он рыдал как ребенок. Услышав мои шаги, он вскочил и радостно прижал меня к груди, принялся целовать меня и снова плакать, теперь уже от облегчения. Но я застыла, обмякнув, в его объятиях.

«Где Maman?» — спросила я, уже зная, что он ответит.

«Я пытался остановить их, — говорил Пьер, — и, обещаю, все будет хорошо, мы вернем ее. Но с этой минуты, Женевьев, тебя никто не должен видеть».

И так я жила до самого конца войны. Днем я пряталась наверху, в той квартире, где теперь живешь ты, а по ночам работала бок о бок с мсье Моро.

— Боже, я даже не знаю, что сказать, — промолвила я после долгого молчания.

— Тут не о чем говорить. Война, геноцид — все это обнажает уродство в сердцах некоторых людей. Но то же можно сказать и о доброте и человечности. Мсье Моро рисковал жизнью, защищая меня. Я была всего лишь незнакомой девочкой, а он стал для меня отцом.

— Джефф… тот англичанин, который приходит сюда за эклерами… он возил меня на экскурсию в Музей Перемирия.

Я вспомнила его слова о том, что мы обязаны помнить ужасные моменты истории, чтобы избежать повторения.

— Да, там был лагерь, куда нас везли, Руалье. В тот день на вокзале моя мама проявила смекалку, и нам очень повезло. Однако позже я выяснила, что солдаты забрали ее именно туда… Лагерь для интернированных. С 1942 по 1944 год сорок тысяч человек депортировали из Руалье в Освенцим.

— Как вы выжили? То есть как вообще можно жить… после такого?

Я вспомнила, как умирала мама. В отличие от Мирелы, ей хотя бы удалось уйти с достоинством.

— Мсье Моро, — просто ответила она. — Он спас меня во всех смыслах. Как ты это сказала… вернул вкус к жизни? Когда война кончилась, я начала работать в boulangerie и научилась всему, что он знал. Мы день за днем проводили вместе: месили, формировали и выпекали в две руки, и такой была наша жизнь.

— Вы думаете, поэтому он… не покинул это место? — спросила я, вспоминая, как читала в интернете, что некоторые души не могут уйти, если сильно привязаны к миру живых.

— Мне нет дела, почему он здесь и как это возможно. Он говорил, что всегда будет заботиться обо мне, и сдержал это обещание, даже после смерти. Но осталось совсем недолго, — добавила мадам Моро.

— О чем вы?

— Раньше он был здесь постоянно, я видела его днем и ночью. Теперь же час-два — и все, а значит, скоро он перестанет появляться совсем, — она отхлебнула бренди и перевела взгляд на языки пламени в камине.

Я догадывалась, что эта остаточная энергия не живет вечно, но было больно думать о том, что мадам Моро и Ману лишатся ободряющего присутствия мсье Моро.

— Но что насчет Ману? Ведь однажды он возглавит дело, не так ли? Он ведь учился у мастера, я видела это своими глазами.

Глаза мадам Моро блеснули от гордости, но потом в них отразилось беспокойство.

— Эдит, нас вынуждают отказаться от бизнеса, — она вздохнула. — Мне придется продать boulangerie.

— Я не верю, нет… После всего, что вы мне только что рассказали? Немыслимо!

Такого поворота я точно не ждала, и теперь не могла прийти в себя от шока.

— Думаешь, я этого хочу?! — воскликнула мадам Моро. Она взяла с каминной полки письмо и протянула его мне; я сразу заметила штамп с логотипом банка. Вчитываться не было нужды. Семейство Моро увязло в долгах, и теперь банк требовал свою долю.

На улице завывал ветер и кружил внезапно обрушившийся на город снег. Мадам Моро с трудом поднялась, чтобы закрыть ставни: ее сильно мучил артрит.

— Каждый божий день своей жизни я трудилась изо всех сил, чтобы сохранить этот дом, — сказала она, опустившись в кресло и глядя на руки, сложенные на коленях. — Но теперь, когда они абсолютно бесполезны…

Я видела, как скрючились и одеревенели ее пальцы. Вот почему она сама не могла обучать Ману, не могла передать ему семейное наследие. Это было невозможно физически.

— Я вышла замуж за человека, у которого были большие мечты и лживое сердце. Когда он умер, ко мне по наследству перешли его долги. Видишь ли, он был игрок… Так что, когда умерла моя Габриэль, я осталась совсем одна, с малышом Ману на руках. Счета все приходили и приходили, надо было покупать ему книги, одежду, еду, нужно было удерживать на плаву boulangerie. И мне пришлось взять hypothèque, потому что в какой-то момент я уже не могла платить по счетам.

— Вам пришлось заложить дом, — повторила я, не поднимая на нее глаз. — Понимаю, да.

— Они приехали в прошлом месяце. Мужчины в костюмах, бледные, с жадностью в глазах. Похоже, нашелся покупатель, который желает превратить это здание в отель.

— Что? Но это просто смешно, здесь ведь уже много лет пекарня?

— С 1920 года семья Моро владела этим местом, и всегда мы пекли хлеб для жителей Компьеня, — промолвила она. Мысль о том, что она потеряла доверенное ей наследие семьи, убивала мадам Моро.

— Но ведь администрация города, конечно же, не допустит этого? — спросила я. — Это здание наверняка внесено в список исторических объектов.

— Mais, c’est ça le problème[146]. Содержание здания обходится дорого, а застройщики обещали муниципальному совету, что сохранят внешний вид, восстановят интерьер, помогут с реконструкцией. Эти организации, охраняющие исторические объекты… они весьма строги во всем, что касается истории, но им нет дела, кто за это платит. Банк считает, что отель будет приносить большую прибыль, нежели пекарня, поэтому они поддерживают сделку. К тому же застройщики клянутся, что это приведет к увеличению туристов, ведь им представится возможность снять номер в старинном здании… Я не представляю, что могу сделать.

Я пялилась в камин, стараясь переварить услышанное. Приезжая, я понятия не имела, что дела у них так плохи. По правде сказать, я не могла взять в толк, зачем вообще они наняли меня?

— Зачем вы разместили вакансию в интернете? Если знали, что дни пекарни сочтены? — Горло перехватило от внезапно нахлынувшей обиды.