крик, он повернулся и, бросив: "Не трогайте его", побежал к Гегану, надеясь, что у него, возможно, не слишком серьезные травмы и что, если его спустить вниз с большой осторожностью, его можно будет вылечить. После короткого осмотра он убедился, что мальчик был мертв.

Джек поднял его тело на руки и отнес в свою каюту, а по его лицу текли слезы. Позже тем же вечером его зашили в койку, привязав к ногам тридцатидвухфунтовое ядро, и спустили за борт в соответствии с морскими обычаями.

В ту ночь туман усилился, и Джек большую часть времени проводил на палубе вместе с Вудбайном и Хардингом, опытными навигаторами, хорошо знавшими воды возле Бреста. Для короткой похоронной церемонии "Беллона" остановилась у скалы Ар-Мен, и теперь ей предстояло буквально ощупью преодолеть больше тридцати километров по часто опасным водам до точки немного западнее Сент-Мэтьюза (большинство мест имели английские названия), где им нужно будет встретить либо "Рамильи", либо одну из его шлюпок, чтобы забрать лоцмана из Бретани и коллегу Стивена, потому что завтра было полнолуние, назначенное для высадки в Кривой Бухте.

Хотя очень медленно падающий барометр предвещал в ближайшем будущем ненастную погоду, Джек был вполне уверен, что сможет осуществить свой план, который заключался в том, чтобы днем, как обычно, курсировать взад и вперед между Черными скалами и рифами Сейнтс, а с наступлением темноты, после отлива, повернуть обратно и пройти через Ра-де-Сен по течению, высадив Стивена настолько близко к нужной бухте, насколько это будет возможно, а затем отойти в сторону и дождаться шлюпки, стоя на якоре к югу от острова Сен[93]: глубина там была двенадцать саженей, хорошее место для стоянки. Но сначала, конечно, должна была состояться главная встреча, и, бросая лаг на каждой склянке, а иногда и чаще, они плыли на северо-запад в крутой бейдевинд, и по нактоузам и штормовому фонарю струился туман.

Когда, по их весьма приблизительным и согласованным расчетам, они были уже далеко за проливом Ируаз, ветер усилился, сменив направление на северное, и вскоре стало очевидно, что, даже идя очень круто к ветру, им не удастся достичь пролива через острова, как они надеялись; поэтому Джек сделал поворот фордевинд и проложил необходимый, но крайне неприятный курс, который привел бы их очень близко к южному краю Черных скал и их выступающих в море отрогов, которые не всегда точно нанесены на карту.

Этого курса они держались до четырех склянок ночной вахты, середины отлива, когда проклятый бриз ослаб, стал нестабильным и после нескольких сильных порывов повернул на целый румб к носу корабля, с явными признаками того, что станет еще хуже. Прежде чем ветер смог смениться на северо-восточный и совершенно остановить их продвижение, Джек Обри снова изменил курс, и корабль вошел в Пассаж-дю-Фур, глубина которого в некоторых местах не превышала семи морских саженей. Лот "Беллоны" показал всего шесть. Снова и снова трое офицеров согласовывали свои постоянно обновляемые расчеты, основанные на частых сообщениях о продвижении судна, их экспертной оценке его сваливания под ветер с таким набором парусов, направлении приливов и отливов, силе местных течений. Время от времени они возвращались в штурманскую каюту, где при тусклом свете была разложена карта, настолько точная, насколько позволяли современные знания. Очень важную роль также играло их собственное чувство моря, – смутное, интуитивное, едва ли поддающееся описанию словами.

– Интересно, слышат ли остальные этот ужасный скрежет и треск, когда мы врезаемся в рифы, – сказал про себя Джек. – Вполне возможно, – Он буквально чувствовал его уже в течение последней склянки и даже дольше, по мере того как они все ближе и ближе подходили к Сент-Мэтьюзу, который теперь, возможно, находился всего в нескольких кабельтовых на северо-восток. Вслух он сказал: – Мистер Вудбайн, вы ничего не слышите?

После некоторого молчания последовал ответ:

– Нет, сэр.

Капитан Обри крикнул:

– Убрать грот-марсель, протравить шкот, эй, там! – И рулевому добавил: – Руль под ветер!

"Беллона" потеряла ход и лежала в дрейфе, качаясь в тумане, когда откуда-то с правого борта раздался голос:

– Эй, на корабле! Кто плывет?

– "Беллона", – ответил Хардинг.

Чувство облегчения вместе с напряженностью, созданной невысказанным вопросом Вудбайна, заставило Джека сказать:

– Конечно, сейчас же отлив, и я уловил запах гниющих водорослей.

Когда шлюпка с "Рамильи" доставила обоих пассажиров на борт, он отдал распоряжения вахтенному офицеру, – в ближайшие несколько часов курс прямо на юг был безопасен, – велел Хардингу и штурману немного поспать и тихо прошел в спальную каюту, которую делил со Стивеном.

– Все в порядке? – спросил Стивен.

– Да. Ваш человек на борту, я его разместил в передней каюте. Боцман занимается лоцманом. Боюсь, я вас разбудил.

– Нет, ну что вы. Вы сами не будете ложиться?

– Вряд ли удастся поспать, но, возможно, я попробую.

Это был тот крайне редкий случай, когда глубоко укоренившаяся привычка сразу же засыпать покинула его. Он пролежал без сна две склянки, и при первых ударах третьей все еще обдумывал письма, которые он должен был отправить родителям Гегана. Как капитану, ему уже не раз приходилось это делать, и это всегда было нелегко, но в этот раз слова просто не шли ему в голову.

Уборка палубы перед восходом солнца больше не будила Стивена, но сигнал поднять наверх койки и топот босых ног прямо над головой довольно резко прервали его сон. Он огляделся, собираясь с мыслями, и без удивления увидел, что вошел Джек, розовый и, очевидно, свежевыбритый, что было заметно даже в этом тусклом свете.

– Доброе утро, дорогой друг, – сказал он. – Как там погода?

– Доброе утро, Стивен. Надеюсь, вы хорошо выспались? Немного прояснилось, но дальше сотни метров все еще ничего не видно, и ход у нас самый минимальный. Может быть, вы побреетесь? Море спокойное, а я могу отлично наточить вашу бритву, если хотите. Ведь у вас гость. Он же с нами позавтракает, надеюсь?

– Ну, нет, – сказал Стивен, проводя рукой по подбородку. – День или два еще можно не бриться – до воскресенья, конечно. В любом случае, мы с мистером Бернардом хорошо друг друга знаем.

Мистер Бернард, Иниго Бернард, был родом из Барселоны, где его семья крупных судостроителей и судовладельцев на протяжении нескольких поколений занималась торговлей с английскими купцами; он получил образование в Англии и в совершенстве говорил на этом языке, но, как и его семья, оставался каталонцем