в первый класс, жди следующего года. Полную программу обучения должен пройти каждый ученик, а как он её усвоит, покажет экзамен. Кто не сдаст, останется на второй год в том же классе. Получившие жёлтый пояс, пройдут практику в качестве кандидатов в инструкторы и лучшие из них станут инструкторами первого уровня, а другие «сэмпаями» — то есть — помощниками тренера.

По своему опыту я знал, что при правильной методике обучения, какое, например, получил я у Жлобинского Владимира Владимировича, ученику «вбивается» база каратэ, являющаяся фундаментом всего, что выстроится дальше. Только после неё можно приступать к изучению техники «свободных» перемещений, практикуемых в свободном спарринге.

По моей методике на втором году обучения к тренировкам будут привлекаться боксёрские инструкторы, которые должны будут «поставить» каратистам технику бокса, а именно перемещений. В каратэ это называется «тай-сабаки» и тоже изучается после освоения базовой техники, так что мы не далеко отходим от классической техники каратэ. Попутно к ударам руками к боксёрским перемещениям «прикручивались» удары ногами и дальнейшая наработка силы и скорости ударов с помощью «правильных» стоек каратэ. Принцип «одним ударом наповал» в методике был «девизом» или, если хотите, красной нитью.

Мы категорически настаивали на обучении каратистов по методике, однако, понимая, что искушение «ускорить процесс» и недоверие к чужому опыту во все времена имеет место, отдали его, то есть «процесс», на волю инструкторов.

— Снег сойдёт, там видно будет, — думал я, жёстко придерживаясь собственноручно написанных инструкций. Потому, что и самому иногда хотелось «забежать вперёд».

* * *

— Обратил внимание, что ты намечаешь удары в некоторые места, — проговорил Степанской после того, как мы остановили тренировочный бой. — Затылок, промежность, солнечное сплетение — это понятно, но зачем ты бьёшь пальцами в район спины, в корпус? Причём, специально выводя меня в удобную тебе позицию. Не эффективно же!

Я на мгновение задумался:

— Говорить или не говорить?

Решил сказать.

— Это летальные точки.

— Где? — Удивился Сергей и продолжил, усмехнувшись. — На заднице?

— М-м-м… Да. Я бил в крестец. Вернее, ниже крестца. В первую точку «управляющего сосуда»: «чан-цян». При правильном попадании, хоть пальцами руки, хоть кулаком или ногой, — гарантировано повреждение крестца, а это, между прочим, позвоночник.

Я посмотрел на Степанского, ожидая реакции. Он удивился. Я улыбнулся.

— В точке третьего межреберного промежутка, вот тут, — я ткнул пальцем слева снаружи от края грудины, — травмируется сердце вплоть до остановки. Сюда очень сильного удара не надо. Здесь располагается двадцать четвёртая точка левого канала почек — «лин-сюй».

Глаза Степанского расширились ещё больше.

— Меридиан почек и сердце? Какая зависимость?

Я улыбнулся.

— Это сложно объяснить простыми словами. А вот воздействие на сорок седьмую точку канала мочевого пузыря: «чжи-ши» парализует почки и человек умирает от почечного шока. Она расположена тут…

Я ткнул пальцем в задненаружную поясничную область спины на уровне третьего поясничного позвонка.

— Ох! — охнул Сергей и присел. — Ничего себе!

— Тут ещё важна траектория удара. Она не всегда направлено перпендикулярно к поверхности.

— Интересно, откуда ты это знаешь? — спросил Жлобинский, стоявший рядом и внимательно слушавший моё объяснение.

— Владимир Владимирович! Ну, как откуда? — улыбаясь, спросил я. — Вы же слышали, как я рассказывал про удэгейского шамана Дункая. Я познакомлю вас с ним при первой же возможности.

— Кстати, обязательно этому шаману передай огромное спасибо за то снадобье, что помогло дочери Михалыча. Представляешь, Володя, — обратился Степанской к Жлобинскому, — выпила она заварку из трав, Михаил что-то пошептал минут десять и всё. Здоров человек. Даже кашель прошёл сразу. А так месяца три не могли вылечить. Жалко было смотреть, как ребёнок заходился. Семь лет всего девчонке. Чахлая была как белая плесень, а сейчас, цветёт и пахнет, как роза алая.

— Да, вы поэт, Сергей Владимирович, — сказал я, улыбаясь.

— Что шептал? — спросил Жлобинский.

— Не говорит, — дёрнул из стороны в сторону головой Степанской.

— Нельзя говорить, — серьёзно сказал я. — Так шаман сказал. Не сработает заговор тогда.

— Даже сейчас? — спросил Степанской.

— Даже сейчас, — кивнув, сказал я. — В обратку всё пойдёт. Пока её организм не окрепнет, болезнь может вернуться.

— Бред какой-то! — хмыкнул Жлобинский. — Колдовство? Мистика?

— Шаманизм, — вздохнув, сказал Степанской. — Ладно с ним. Скажи лучше, как ты успеваешь отреагировать на наши движения? Я и за вашим с Володей боем наблюдал, и за тобой сейчас… Не понимаю, почему я тебя обмануть не могу. Ты ведь и не убегаешь далеко. Твой стиль на стиль Пояркова очень похож. Ты же, когда один на один, даже с места почти не двигаешься. Как так? Всё ловишь на блоки, да ещё с прихватом и атакой на локтевые суставы. Даже боксёрские серии не проходят. Так ведь не бывает.

— Разве у Пояркова не так? — спросил я.

Степанской посмотрел на меня с удивлением.

— Но ты же не Поярков⁉

— Я-то не Поярков, но учился я больше не у Степанского, а у Пояркова, когда он приходил из рейса и приходил в нашу секцию, — подумал я, но сказал почти не соврав. — Я видел, как он работает. Они с отцом спарринговали. А потом отец со мной.

Степанской стукнул себя по лбу.

— А я-то думаю, почему мне так всё похоже. Ощущения один в один. И когда мы с Володей за тобой гоняемся, тоже очень похоже. Михалыч тоже иногда перекатами уходит.

А я подумал, что от Пояркова я взял, конечно, понимание защиты и технику двойных блоков, от Жлобинского расслабленные руки, но крепко сжатые кулаки, которые позволяли рукам вылетать очень быстро, но главное ведь не в этом. Главным моим преимуществом было то, что у меня к сорока годам в бою стали работать все органы чувств и даже способность «чувствовать сердцем».

Занимаясь медитацией, я развивал в себе чувства, которые помогали мне определять эмоциональное состояние противника. Во время нервного возбуждения учащается дыхание, пульс, повышается потенциал мышц сердца, и других мышц. Они создают биополе, которое, воздействуя на мои рецепторы, которые получили в результате тренировок повышенную чувствительность, и передавали мне это возбуждение. Как говориться, я чувствовал противника сначала всеми своими внутренними органами, а от них сигнал поступал в мозг.

А ещё вспомнил, что мои «расслабленные» руки пришли не от Жлобинского, который заставлял нас, «старшаков», бегать с плотно сжатыми