«Кагура».

– Мио! – вскрикнул Странник вновь, и отчего-то Кёко сделалось больно, что звал он не её. Не её он просил о помощи, не на неё он рассчитывал и молился. – Мио! Хранительница высочайшего ларца!

Руки Странника безвольно упали вдоль тела и сжались в кулаки. Смерти Странник не страшился, покуда та к нему была совершенно равнодушна, но и противопоставить мононоке ничего без короба не мог. Прямо как Кёко без своего меча или хотя бы его осколков. Единственное, что при нём осталось, – это юношеское очарование, помноженное на лисье плутовство. Возможно, именно оно заставило Такао замереть, склонить голову вбок и взяться его рассматривать, как если бы даже мёртвая женщина с зашитыми глазами не могла проигнорировать, до чего мужчина в её руках красив.

И, будто желая присвоить его красоту, паучьи лилии раскрылись лишь пышнее и лозами переползли ему на плечи.

– Мио! – повторил Странник, но Мио не отзывалась. Её вообще нигде поблизости уже не было, так что вряд ли она услышала. – Когохэйка тебя не простит! Она же видит…

А в следующее мгновение спина его изогнулась дугой, позвоночник треснул где-то поперёк, когда Такао обхватила его за пояс второй рукой, будто намеревалась даровать объятия.

Странник взвыл, и этого Кёко хватило, чтобы прийти в себя. Чтобы, жадно хватая ртом пахнущий железом воздух, броситься через зал к сцене – единственному месту, уцелевшему на первом этаже «Бэнтэн», где можно было исполнить своё предназначение.

«Я смогу, я смогу, я смогу!»

Для этого ей пришлось перелезть через дюжину обломков и мёртвых тел, разделившихся на слои, – кожа отошла от костей, кости отошли от мяса – как изношенные старые кимоно, что разошлись по швам. Уже в носочках-таби, но всё ещё без сандалий, Кёко давила ступнями остатки мягкой плоти, и те противно чавкали под пятками. Ноги липли к полу, приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы их переставлять, шагать по лужам из крови и гноя. Кёко поскользнулась на одной, ноги разъехались, и она упала коленями в месиво, побила локти, когда начала ползти.

Вовсе не надежда двигала ею, не желание воспользоваться столь долгожданным шансом и показать себя заставляло так отчаянно спешить, задыхаться и судорожно воскрешать в памяти движения почти забытого танца. То даже не гордыня была и не мечта самостоятельно провести обряд упокоения, даже не та сладость с привкусом горечи, которые чувствуешь, когда нарушаешь обещание, которое и не хотел сдерживать. К сцене и поблёскивающему на ней жезлу-судзу Кёко нёс даже не внутренний оммёдзи…

То был болезненный вопль Странника за спиной и то, как он неожиданно затих.

«Он не умрёт, но…»

«Ему больно! Ему больно!»

«Спаси, спаси, спаси, как он спасал тебя».

Когда её ладонь наконец-то накрыла красную рукоять жезла с вершиной из двенадцати колокольчиков, идущих в три ряда, а сама Кёко вскарабкалась на сцену, все её мысли обернулись жужжащей в ушах пустотой, растворились в голом рефлексе и ивовых розовых лепестках. Те подняли за собой внутри волну древней силы и заставили её закипеть.

– Форма мононоке – паучья лихорадка! – крикнула она, взмахнула рукой: «Дзинь-дзинь!» – и развернулась на пятках под покрывалом из цветочных гирлянд, готовая к тому, чтобы отдать хоть часть, хоть половину, хоть всё своё ки и навсегда упокоить мононоке. – Первопричина – великая таю, совершившая самоубийство из-за предательства своей названой сестры и неизлечимой болезни. Желание…

– Ёкай! Здесь ногицунэ!

И кагура-судзу, звон которого и без того тонул в неразберихе, выпал у неё из рук, как попадали с креплений разноцветные гирлянды, словно облетевшие цветы. Несколько фонарей тоже сорвались, ударились об пол и затухли. Следом семь смолянистых пушистых хвостов смахнули мебель, декорации и взвизгнувших юдзё, как пыль, и даже окна «Бэнтэн» распахнулись, а офуда, заклеившие их, порвались от поднятого ими ветра. Сквозь образовавшиеся в стенах щели в «Бэнтэн» хлынула лающая, кусающаяся зимняя стужа.

Тот, кто приходил вместе со снегом, снег с собой и принёс. Мороз просочился, и зал для чайных церемоний, увеселений и танцев резко побелел – остался только чёрный лис, словно клякса посреди чистого холста. Чёрный и на лапах, каждая из которых размером с лошадиную голову, и на кончиках неистово молотящих по перегородкам хвостов, и даже на оттопыренных ушах с шестью жемчужными серьгами. Лишь одно вкрапление цвета и одно доказательство, кто перед ней на самом деле, – малахитово-зелёные глаза, драгоценностями пришитые ко тьме, что сплеталась в хищную, разинутую клыкастую пасть. Мех лиса – пушистый, длинный – лоснился. Между его зубов собиралась и, пузырясь, капала слюна. Ни один гашадакуро бы такую зверюгу не удержал, не то что дух бывшей куртизанки: ногицунэ перекусил её длинные руки, цепляющиеся за его горло, пополам, а затем всей раскрытой пастью впился в лицо и укрывающие его ликорисы.

– Ногицунэ! Это ногицунэ! – верещали со всех концов «Бэнтэн», и кто-то добавлял, как будто речь шла о появлении второго мононоке:

– Спасайтесь! Прячьтесь!

Потолок задрожал от топота: с верхних этажей на поломанную лестницу все работники сбежались, даже совсем немощные и обезвоженные. Свесились с перил, пытаясь рассмотреть, что происходит, напуганные, но, как всякий глупый люд, жутко любопытные.

– Это и вправду дикий лис!

– Бегите, они ведь жрут людей!

– Да посмотри! Кажется, он дерётся с мононоке…

– Они сейчас снесут бордель!

«Семь».

Такао-даю кричала почти как человек, когда крошились её цветы под вгрызающимися, разрывающими всё перед собой зубами. Но сам «Бэнтэн», казалось, кричал и того громче: паркет дребезжал, фундамент трясся, а мебель – то, что от неё ещё осталось, – летала направо и налево так, что Кёко приходилось пригибаться. Всё закончилось её падением со сцены в кучу разжиженных трупов, когда лисьи хвосты раскрутились подобно ветряной мельнице и едва её пополам не рассекли.

Тот ногицунэ, которого Кёко однажды довелось увидеть через реку, не шёл ни в какое сравнение с этим. Ведь с божеством могло сравниться только другое божество.

Дикий лис из Эдзо.

«Он может превращаться?! Это ведь и вправду он? Это…»

– Ивару! – выкрикнула Кёко, до сих пор до конца не веря, и вздрогнула, свой собственный голос не узнав, настолько он срывался.

«Шесть».

Странник тоже его не узнал. Передними лапами он, всё ещё зажатый возле стены, ударил мононоке в грудь и повалил. Размером с дюжину волков, такой же высокий в холке, он крушил «Бэнтэн» не потому, что того хотел, а потому, что попросту в нём не помещался. И, быть может, потому что силой, порождённой первобытной яростью, уже не управлял – на то она и первобытна, а Дикий лис на то и Дикий.