пальцы собраны, когти не разъезжаются. На перенос веса при переступании, слитный, без щажения, без замирания на какой-либо из конечностей. На линию позвоночника в движении, волна проходила чисто, без блоков.

Половина осмотра при этом оставалась мне недоступной в принципе. Зубной ряд, а с ним честный возраст, пасть за весь показ ни разу не открылась, и «оценочно три года» из каталога я не принял бы даже формально. Слизистые, лимфоузлы, живот, всё, что читается руками. Работай с тем, что дают, Покровский, сказал я себе. Тебе сегодня уже второй раз за вечер выдают зверя и теперь запрещают его трогать.

Тем же самым, я видел, занимались и остальные фамтехи зала, при каждом кошельке свой. Они так же меняли углы, так же щурились сквозь муар, и по их лицам я читал знакомое, все слепы одинаково. Купол уравнял нас в нищете, оставив каждому только глаза и школу.

Через четверть часа у меня был вывод, и вывод мне не нравился.

На первый взгляд она была здорова. Дыхание, опора, движение, кондиция, всё в пределах нормы, насколько слово «норма» вообще применимо к виду, которого нет. Но чего стоит первый взгляд, я сегодня уже показал целому залу на щенках цербера, первый взгляд стоит ровно столько, сколько в него вложили те, кто готовил товар. Глянец я умел не только видеть. Я умел ему не верить.

Торги открыл распорядитель закрытого зала, и открыл без конферанса, здесь не грели публику, здесь называли числа.

— Лот один. Стартовая цена: пятьдесят миллионов.

Воздух в зале сменился. Никто не ахнул, в этом зале не ахали, но пятнадцать человек одинаково перестали делать лишние движения, и охрана у стен подобралась, отзеркалив хозяев. Пятьдесят миллионов стартовой.

— Пятьдесят пять, — поднялась первая табличка.

— Шестьдесят.

— Семьдесят.

Числа пошли вверх, без пауз на раздумья, эти люди приехали сюда за лотом, а не за процессом. На восьмидесяти пяти отвалились двое. На сотне ещё трое. Гольдман ставок пока не делал, он стоял рядом со мной, смотрел на табло и подгонял меня вполголоса, не разжимая губ:

— Михаил. Мне нужен ответ.

— Не отвлекайте меня.

— Сто двадцать против вас, Михаил, мне нужен ответ сейчас…

— Не отвлекайте, — повторил я сквозь зубы, не отрывая глаз от вольера.

Потому что ответа у меня не было. Было «на первый взгляд здорова», и с этим «на первый взгляд» я не собирался отправлять человека за сумму, на которую строят больницы. Мне не хватало одного, реакции. Живой, нештатной, непоставленной реакции, на которой зверь показывает разом и нервы, и механику. В покое можно спрятать что угодно. В рывке не прячется ничего.

— Сто сорок, — сказал распорядитель. — Сто сорок раз. Сто сорок два…

Молоток пошёл вверх.

— Сто пятьдесят, — произнёс новый голос, негромкий, с усталой учтивостью.

Я обернулся. Через ряд от нас, с поднятой табличкой, сидел худенький человек, которого я до сих пор попросту не замечал, лет сорока пяти, узкоплечий, с аккуратными усиками и лицом настолько незапоминающимся, что оно наверняка стоило владельцу отдельных денег. Охраны при нём не было, таблички он поднимал одними пальцами, и ставки его ложились в торги без эмоций. Гольдман посмотрел на него, и я впервые за вечер увидел, как Давид Маркович мрачнеет.

Молоток опустился на подставку, не ударив. Торги продолжались, и продолжались уже не в мою пользу, ещё две ставки, и лот уйдёт, а у меня на руках будет диагноз ценой в «кажется».

Пассивным наблюдением я не брал больше ничего. Мне нужна была нештатная ситуация, короткий безвредный стимул, и взгляд мой, обшаривая зал, упал на постамент у прохода.

На постаменте, подсвеченная, стояла большая дорогая ваза, из тех, что ставят в таких залах ровно затем, чтобы гости чувствовали цену пространства.

Прости, ваза. Ты идёшь в дело.

Сделал я это на переходе, меняя угол обзора в шестой раз за вечер, так что движение ни у кого не вызвало вопросов до самого конца. Шаг, разворот к вольеру, и плечо моё «случайно» зацепило край постамента.

Ваза покачнулась, я даже успел изобразить движение к ней, честное и безнадёжно опоздавшее, и обрушилась на пол.

Грохот вышел страшный. В зале, где глотали звук даже стены, он ударил, как выстрел, осколки брызнули по ковру, кто-то из охраны дёрнулся к хозяину, и все пятнадцать голов повернулись ко мне.

Все, кроме моей. Я смотрел только на зверя.

И зверь показал мне всё, что я просил, за одно движение.

Её не стало на месте. Только что она стояла в центре вольера, и вот она уже в дальнем углу, и между этими двумя кадрами глаз не успел вставить траекторию, слитный, текучий уход, без разгона и торможения, одним движением всего тела. И снова полная неподвижность, только бок заходил чаще да муар по коже побежал короткими злыми волнами.

Ни визга при этом, ни метаний по стенкам, ни ступора.

Диагностика уложилась в секунду, и она была урожайной.

Первое, нервы. Испуг был чистый, живой, правильный, мгновенная реакция, грамотный уход, быстрое торможение. Нервная система работала как положено, не залитая ничем, и после сегодняшних щенков, пугавших меня именно стеклянным спокойствием, этот честный испуг был лучшей новостью вечера. Там я ставил диагноз по отсутствию реакции. Здесь реакция сама была диагнозом, жива, цела, своя.

И второе, механика. В том самом рывке, на предельной скорости, гладкая кожа сработала против хозяев товара, мышцы под ней читались, как на анатомическом атласе, каждая головка, каждый пучок. И в этом атласе, на левой задней, в толще бедренной группы, я увидел сбой. Короткий, на долю такта, под пиковой нагрузкой мышца запала, провалилась в усилии и тут же была подхвачена соседями. Старая травма, залеченная почти до конца. Почти. На парадном шаге её не увидит никто и никогда. На предельных скоростях лёгкая хромота, левая задняя.

— Молодой человек! — распорядитель уже стоял надо мной, и лицо его выражало всю скорбь этого заведения по вазе. — Это был лот интерьерной коллекции!

— Прошу простить. Неловкость, целиком моя вина, — я рассыпался в извинениях искренне, насколько умел. — Готов возместить.

— Стоимость вазы будет внесена в ваш счёт, — отчеканил распорядитель с каменным лицом. — Восемьдесят четыре тысячи.

— Разумеется.

Восемьдесят четыре тысячи за секунду полноценной диагностики существа под глушащим куполом. Суточная аренда эфирного сканера экспертного класса, если бы его сюда пустили, обошлась бы дороже, я признал сделку выгодной.

Он удалился, а я мысленно открыл свою внутреннюю бухгалтерию и провёл вазу отдельной строкой туда же, куда утром лёг костюм, графа «Диагностическое оборудование». Дорогое, одноразовое, а сработало лучше