«Он будет дышать до тех пор, пока ты, блядь, держишь рот на замке».

«Не заставляй меня причинять ему боль, Ру. Ты же знаешь, как сильно я люблю делать больно».

Каждая его угроза крутится в моем мозгу на повторе, пока я сижу и паникую. Если он скоро не появится, мне придется тайком пробираться домой до того, как Джимми встанет на работу. Он не должен знать, что мы задумали. Он убьет меня даже за саму мысль об этом.

Четыре утра.

Проходит еще час, а его всё нет.

— Где же ты, Уайк? — шепчу я в темноту, звоня ему уже в двадцатый раз. Сразу на автоответчик.

— Привет, это снова я. Не знаю, где ты и почему не берешь трубку. Но я возвращаюсь домой. Позвони мне, когда прослушаешь это. Я волнуюсь.

Я нажимаю на красную кнопку, чтобы сбросить вызов, и сползаю со стола. На него не похоже — продинамить меня и даже не позвонить. В животе всё скручивается от желчи при мысли о том, что с ним сейчас может происходить.

Я хватаю спортивную сумку со стола и закидываю ее на плечо. Она легкая. У меня почти нет своих вещей. Да и в том доме нет ни единой вещи, которую я хотела бы забрать с собой. Он таит в себе лишь боль и смерть.

По дороге обратно к дому я прокручиваю в голове наш последний разговор, снова и снова вспоминая всё, что он сказал и сделал.

Он был взволнован, даже в восторге. День, которого мы так ждали, наконец настал — его восемнадцатилетие. Он не знает всех масштабов того, что творится в моем доме, или того, что я сделала, чтобы его обезопасить. Но он любит меня и знает, что мне нужно выбраться.

Мне исполнится восемнадцать только через пару месяцев, и Джимми — мой приемный отец — будет этого ожидать. Поэтому мы решили, что сейчас — самое подходящее время. Уайк знает кое-каких людей, которые могут помочь нам исчезнуть. Я не вдавалась в подробности, но когда сегодня утром он залез в окно моей спальни, то сказал, что всё готово и мы уедем сегодня ночью.

Но он не пришел.

Дом погружен во тьму — оба дома, — когда я проскальзываю по узкому переулку между домом Уайка и своим. Мы были соседями с тех пор, как меня поселили в этом доме пять лет назад. Когда социальный работник высадил меня и уехал, он был там, прямо за невысоким забором.

Соседский черноволосый плохой парень, мрачно сидящий под деревом с альбомом для рисования и в наушниках.

Его пронзительные зеленые глаза встретились с моими, и время, казалось, остановилось — пока Джимми не схватил меня за руку так сильно, что синяки не сходили несколько дней, и не затащил в дом. Этот запах — я никогда его не забуду. Мне потребовались дни, проведенные в подвале за «изучением правил дома», чтобы дать название тому, чем там пахло. Смертью.

Когда он наконец позволил мне выйти из подвала, я выбежала на улицу и стала жадно глотать свежий воздух. Пока меня рвало в переулке рядом с домом, подошел Уайк. Кажется, он спросил мое имя, но всё, что я могла бормотать снова и снова, было слово «смерть», пока пыталась избавиться от этого удушающего запаха.

Переулок теперь кажется гораздо ýже, чем тогда. Я поднимаю взгляд на его окно, желая… надеясь, что с ним всё в порядке. Проверив телефон в миллионный раз, я вздыхаю и засовываю его обратно в карман, подтягиваю лямки сумки повыше на плечо и лезу по приставной лестнице. Джимми оставляет ее здесь, и слава, блядь, богу — именно благодаря ей я могла сбегать, когда всё становилось совсем херово и мне нужно было забраться в окно к Уайку, чтобы переночевать.

Как только мои ботинки ступают на паркет по ту сторону окна, я понимаю, что что-то не так. На тумбочке вспыхивает лампа, и Джимми сидит на краю моей кровати с лицом, твердым как камень.

— Куда-то собралась? — спрашивает он; его взгляд прикован к моей спортивной сумке, пока я медленно опускаю ее на пол.

— Н-нет. Возвращаюсь домой. — Если я буду вести себя непринужденно, может, он спустит это на тормозах. Я сажусь на пуфик у туалетного столика и наклоняюсь, чтобы расшнуровать ботинки. — Я была в гостях у друга и захотела домой, вот и ушла.

Это ложь, и он это знает. У меня нет друзей. У меня есть Уайк.

Джимми срывается с кровати и хватает меня за волосы, подтягивая к своему перекошенному от ярости лицу.

— Ты грязная, лживая шлюха. Я знаю, где ты была, — слюна летит у него изо рта, когда он орет мне прямо в лицо. — Он свалил.

Холодный, ледяной страх пробегает по моей коже от его зловещих слов.

— Что ты сделал?

Мои ботинки скребут по деревянному полу, когда он тащит меня к кровати за волосы, а я вцепляюсь обеими руками в его запястье, чтобы ослабить хватку.

— Я? Ничего. Твой дружок свалил по собственному желанию. — Он впечатывает мое лицо в кремово-белое одеяло, прижимая меня к кровати. Он стягивает легинсы с моей задницы, и желчь подступает к горлу, когда я позволяю оцепенению накрыть меня с головой.

Он бросил меня?

— Он понял, что ты всего лишь грязное, потасканное ничтожество. — Он входит в меня насухую, подчеркивая свои оскорбления жестокими толчками бедер. — Он буквально умолял отца уехать сегодня ночью.

Он бросил меня.

Безмолвные слезы скатываются по моему лицу, и он нависает надо мной, проводя своим мерзким языком по моей щеке, чтобы слизать их, а я хочу умереть.

— Теперь только ты и я… и я обожаю, когда ты плачешь из-за меня, маленькая девочка.

ГЛАВА 34

Призрак

Боль пульсирует в голове, когда я с трудом разлепляю глаза, сухие как наждачка.

Что случилось?

Со стоном оторвав подбородок от груди, я оглядываю незнакомое пространство. Свет пробивается сквозь застекленные окна, окруженные серыми стенами из шлакоблоков, а по огромному помещению расставлено промышленное оборудование.

Вчерашний пиздец накатывает волнами. Заблокированная дорога. Дождь. Битва с мертвецами. Ру.

— Ру! — кричу я, пытаясь вскочить на ноги, но падаю обратно на задницу, ударившись о жесткий металл. — Какого хрена?

Мои запястья связаны за спиной, и я дергаю за них. Вывернувшись, я вижу веревку, привязывающую меня к ножкам стола.

— Ру!

— Я слышу, — раздается ее голос сверху. Она перекидывает ноги через край стола и спрыгивает рядом со мной. — Как голова?

— Голова?